Основной литературной заслугой Михаила Салтыкова, выступавшего под псевдонимом Щедрин, считается едкая сатира на нравы Российской империи. Сейчас, во второй четверти XXI века, эта проблематика, казалось бы, может заинтересовать разве что историка. Однако творчество писателя намного богаче и сложнее, чем может показаться: в нём часто предлагается оригинальный и глубокий взгляд на проблемы, беспокоившие «великих» современников. Мы поговорим о малоизвестном рассказе «На досуге», который посвящён роли людей умственного труда в эпоху военных конфликтов и тотального цинизма и ясно демонстрирует «лица необщее выраженье» Щедрина.

Рассказ, входящий в цикл «В среде умеренности и аккуратности», был напечатан в журнале «Отечественные записки» осенью 1877 года — в разгар Русско-турецкой войны, во время осады Плевны и боёв на Шипкинском перевале. Как известно, война и предшествовавшая ей поддержка Россией славян, восставших против власти Османской империи, вызвала противоречивую реакцию русских писателей. Крайние полюса представляли Лев Толстой и Достоевский. Первый в «Анне Карениной» представил русских добровольцев, идущих на войну, отъявленными негодяями (патриотично настроенный редактор Михаил Катков был так возмущён, что отказался печатать эту часть романа в своём журнале). Второй видел в войне шаг на пути к исполнению всемирно-исторической миссии России — достаточно привести название его статьи «Ещё раз о том, что Константинополь, рано ли, поздно ли, а должен быть наш». Казалось бы, трудно занять позицию, которая не лежала бы где-то между этими противоположностями, — однако Щедрину это удалось. Автор «На досуге», видимо, принципиально не соглашался с Достоевским: «…ежели вам непременно нужно, чтоб Константинополь был наш — идите и берите его!» — замечает рассказчик. Однако ещё важнее для него была проблема, насколько «культурный» человек, то есть привилегированный образованный человек умственного труда, вообще имеет право на свою позицию.

Пожалуй, самая удивительная особенность рассказа «На досуге» состоит в том, что его герои, кроме изображённых в совершенно сатирическом духе, ничего не говорят о своём отношении к войне. Читателю остаётся неизвестно, поддерживают ли они войну, как относятся к её ходу и так далее. Более того, авторская позиция тоже прямо не выражается. О войне постоянно говорят только самые отвратительные лица — генеральша, для которой чужие страдания остаются поводом покрасоваться своей благотворительной деятельностью, и делец Балалайкин, зарабатывающий безумные деньги на поставках в армию испорченных продуктов. Напротив, относительно приличные герои о ней молчат. Дело здесь не только в цензуре — её Щедрин при желании умел обходить. Дело в том, что герои рассказа не чувствуют морального права высказывать, а может быть, и формулировать свою позицию. 

Главное чувство героев Щедрина — мучительный стыд, отравляющий всё их существование. Когда купец Дрыгалов, не понимающий своих образованных собеседников, пытается порассуждать о солдатских жёнах, один из персонажей по фамилии Глумов одёргивает его: «Умолкни, потому что, если ты выскажешь то, что у тебя на языке вертится, — тебе же стыдно будет! Да, господа, стыдно! Стыдно разговаривать, стыдно проводить время... даже жить в иные минуты чувствуется неловко!» Однако между собою «культурные» щедринские персонажи о стыде молчат: каждому из них «жить чувствуется неловко», и все они это знают.

Источник стыда в рассказе — не чувство ответственности за свою страну или народ, а намного более личные переживания. Вот как это объясняет Глумов: 

…даже лучшие из нас представляют себе народ в виде громадного и упругого кокона, от которого отскакивают всякие бедствия или, по крайней мере, не так мучительно вонзаются. Так это неправда. Никакого кокона нет, а есть мириады отдельных единиц, из которых каждая за свой собственный счёт страдает и стонет. И даже больше, нежели, например, мы, потому что ей, этой безвестной единице, приходится прямо кровь проливать и голову нести, а не морально только изнывать. Да, господа, коли издали слушать, так и стон в общей массе не поразителен, даже гармонию своеобразную представляет, а вот как выхватить из этой массы отдельный вопль... ужасно! ужасно! Ужасно!

И вновь бросается в глаза отказ занимать какую бы то ни было позицию. Глумов не пытается оценить международные отношения, войну, степень её поддержки или осуждения в народе — для него важнее оказываются страдания и боль, которые нельзя забывать во имя «своеобразной гармонии», политических резонов, исторической справедливости. На фоне вопля боли и ужаса все слова образованных людей, которым самим немедленная отправка в армию не грозит, просто теряют всякую ценность.

Молчание Щедрина — не менее важная и принципиальная позиция, чем принципиальная критика войны у Толстого или экстатическая её поддержка у Достоевского. С точки зрения Щедрина, высказывания его современников могут показаться безответственной, пустой болтовнёй или, по его собственному выражению, «всероссийским долгоязычием». Русские писатели часто думали о себе как о выразителях общественного мнения или о голосе народа — но некая правда есть и у Глумова, который не верит ни в какие слова образованных людей и в способность представлять кого бы то ни было. Насколько это ощущение и вызванный им стыд могли быть мучительны в реальной жизни, свидетельствует пример Всеволода Гаршина, который, несмотря на оппозиционные взгляды, пошёл на войну добровольцем, лишь бы не жить нормальной жизнью студента, когда другие умирают: «Мамочка, я не могу прятаться за стенами заведения, когда мои сверстники лбы и груди подставляют под пули», — писал он матери. Как мало стоит позиция «культурного человека», как бы он ни относился к войне, пронзительно рассуждает тот же Глумов:

Он уверяет, что ни сочувствие, ни несочувствие наше, ни критики, ни панегирики — ничто не идёт в счёт, что все наши суждения и речи — кимвал бряцающий, что мы не можем быть ни искренними, ни правдивыми, что всякая наша попытка отнестись критически к злобе дня отзывается или самохвальством, или ложью, что, наконец, у нас нутро выгорело, как у старой печки, отслужившей свой век... Положим, что он, по обыкновению своему, преувеличивает; но ежели есть даже частичка правды в его словах — разве это не ужасно? Разве не ужасно уже и то, что человеку может к а з а т ь с я подобная безотрадная картина?

Отказ от авторитетного голоса вообще очень типичен для поэтики Щедрина. Если, например, у более раннего мастера сатиры Герцена обычно запоминается прежде всего выразительный, сильный голос рассказчика, то автор и герои Щедрина звучат невнятно и глухо, они с трудом подбирают слова, сбиваются, повторяются, не могут ни сформулировать мысль, ни выразить её. Изначально Щедрин — это не просто псевдоним, а полноценный персонаж, который появился в цикле «Губернские очерки» и там был обыкновенным провинциальным чиновником, а не, скажем, героическим революционером, как рассказчик «Былого и дум».

Собственно, и биография Салтыкова давала ему причины для скептического отношения к себе. Принципиальный разоблачитель либеральных компромиссов, автор «Губернских очерков» прославился как выразитель надежд либеральной эпохи 1850-х годов на компромисс между властью и обществом. Беспощадный критик бюрократии, он сделал хорошую карьеру и дослужился до вице-губернатора, прежде чем уйти в отставку. Неловких моментов было много, конечно, и в жизни других писателей, но Салтыков превратил их в одно из оснований для своей сатиры, направленной не только против других, но и против себя самого.

Даже относительно достойные персонажи «На досуге» не могут претендовать на авторитетную позицию. Рассказ вошёл в цикл «В среде умеренности и аккуратности», который посвящён обыкновенным, средним людям, неспособным на героический, жертвенный поступок, но не желающим совершать подлости. Показателен пример уже упомянутого Глумова. Изначально этот умный, но совершенно разочаровавшийся и в либералах, и в консерваторах персонаж появился в комедии Островского «На всякого мудреца довольно простоты». Однако если у Островского это сатирический персонаж, то у Щедрина скепсис Глумова вызывает определённое сочувствие. Вроде бы достойный чиновник Положилов и его жена панически боятся своего начальника Грегуара, которого считают ничтожеством, и заискивают перед его женой. Рассказчик, профессиональный литератор, в котором угадываются черты автора, и сам далеко не идеален: например, он в ужасе, что Грегуар, оказывается, знает о его существовании и, видимо, при желании готов организовать ему серьёзные неприятности. Ещё более ярко это проявляется в вошедшем в тот же цикл произведении «Господа Молчалины», где рассказчику приходится отправиться в некий департамент Возмездий и Воздаяний, откуда ему якобы угрожает наказание за вольнодумство. В финале выясняется, что чиновники департамента сами занимаются литературой и пригласили рассказчика, чтобы познакомиться с популярным писателем. Такие своеобразные поклонники внушают рассказчику стыд за собственную деятельность, развлекающую занимающихся репрессиями чиновников, и за свой страх перед этими чиновниками. 

Что делать в этой ситуации, остаётся неясно. Рассказчик замечает, что у стремления культурных людей рефлексировать и критически относиться к окружающему есть общечеловеческая, врождённая сторона, которую нельзя игнорировать и которая даёт надежду найти какой-то выход: «Никакая забитость, никакое сознание собственного бессилия не убедит человека, что он должен отказаться от прирождённого ему права быть судьёй среды, в которой он живёт, и дел, которые совершаются перед его глазами». Напротив, Глумов считает их (и своё) положение безнадёжным и не верит, что культурные люди способны решить, кто прав или неправ: «…мы живём среди четырёх глухих стен, в которых нет ни двери, чтоб выйти, ни окна, чтоб выброситься на мостовую. В этом тесном пространстве всякий прав и всякий не прав... за собственный счёт. Как можно требовать от мысли, чтоб она работала правильно, когда кругом царит кромешная тьма?» 

По меньшей мере герои Щедрина всё же остаются способны отказаться от искушения поучаствовать в махинациях Балалайкина, наживающегося за счёт войны. На фоне неимоверных страданий и боли критическая позиция и рефлексия обесцениваются, однако воздерживаться от подлых поступков, по мнению Щедрина, пока ещё можно.