Мечта многих библиофилов и коллекционеров, эта книга давно стала библиографической редкостью. Считается, что первое издание сохранилось всего в двух экземплярах. Сборник много раз переиздавался под разными названиями, в том числе и под таким причудливым: «Весёлая старушка, забавница детей, рассказывающая старинные были и небылицы». Состав сборника оставался прежним, менялись лишь некоторые стилистические особенности — в угоду времени и вкусам редакторов. Любопытно и то, что имя составителя Петра Тимофеева в переизданиях не упоминалось. Впрочем, именно первое издание, вышедшее в Москве, в типографии Пономарёва в 1787 году, оказалось настолько популярным, что и сегодня эта книга — среди самых востребованных репринтных копий под заказ.  

В сборник входят десять волшебных сказок, адресованных прежде всего, как ясно из посвящения и «предуведомления», взрослым уставшим людям, которые перед сном хотят отвлечься от забот дня: «…они основаны на лжи и выдуманы для препровождения скучного и праздного времени». В этой строчке скрывается одна из загадок книги: так всё-таки сказки в ней «выдуманы» составителем сборника или в самом деле они народные и Пётр Тимофеев лишь обработал крестьянские предания, собранные в путешествиях по центральным губерниям Российской империи? Это тем более интересно, что здесь есть и одна из знаменитейших русских сказок — про Емелю и щуку. И всё же вероятность того, что знаменитый Емеля — плод фантазии Петра Тимофеева, весьма велика. Возможно, составитель сборника вдохновился похожей историей у Страпаролы, а может быть, хотел напомнить о Емельяне Пугачёве (к моменту первого издания с пугачёвского бунта прошло всего 14 лет). Есть и версия, согласно которой в тексте саркастически изображены паровые машины — новый вид транспорта, как раз в то время вызывавший споры. В любом случае сборник этот — уникальный. Помимо всем известной истории про Емелю, он содержит и малоизвестные сказки, например про Ивана-дурака и хитрую лису-убийцу. — А. С.

Записывая рассказанные Авдотьей Черепьёвой (о которой мы, к сожалению, почти ничего не знаем) сказки, писательница и первая известная нам собирательница сибирского фольклора, по всей видимости, почти не вносила правок в язык и стиль повествования. Пропп называл её книгу «первой подлинной записью из уст народа». К тому же это первое в истории русской фольклористики издание, в котором имя сказочника «из народа» стало частью заголовка. Важность этой книги и фигуры Екатерины Авдеевой для русскоязычного детского чтения переоценить сложно. «Русские сказки для детей» выдержали множество переизданий, вошли и в знаменитый сборник «Народные русские сказки» Александра Афанасьева, и в золотой канон детского чтения. В книге Авдеевой всего семь сказок: шесть — о животных и одна волшебная. Это «Сказка о петушке» (в котором лиса уносит петушка «за тёмные леса, за высоки горы, за быстрые реки»), «Сказка о колобке», «Машенька» («Не садись на пенёк, не ешь пирожок»), «Сказка о волке и козе» («Ваша мать пришла, / Молока принесла»), «Сказка о медведе» (с по-настоящему жуткой песней медведя «на деревяшке», идущего в деревню за своей отрубленной лапой), «Сказка о волке и лисице» («Битый небитого везёт») и, наконец, «Сказка о злой мачехе», которая современному читателю наверняка напомнит «Морозко». — А. Ф.

Научный труд выдающегося фольклориста, писателя, просветителя Александра Афанасьева «Народные русские сказки» известен, пожалуй, каждому филологу-слависту, да и просто любителю почитать «неадаптированные» фольклорные тексты с комментариями. Однако вскоре после выхода этого научного труда Афанасьев стал получать просьбы об издании отдельного варианта книги для детей, где не было бы так много непонятных диалектизмов и страшных сказочных подробностей. «Русские детские сказки» пришли к читателю в 1870 году, незадолго до смерти учёного. Однако в профессиональной издательской среде книга эта вызвала резкие отзывы и даже обвинения в «торжестве хитрости, направленной к достижению какой-либо своекорыстной цели». Особое возмущение вызвала сказка «Правда и кривда», где были такие строки: «правдою мудрено жить <…> за правду в Сибирь угодишь». Но, как водится, всё, что запрещено цензурой, вызывает повышенный спрос среди читателей, — более того, к началу XX века сказки эти стали самым популярным чтением не только у детей. Взрослые тоже зачитывались ими: их влекла явленная в текстах свобода, дух борьбы с жадностью и глупостью власти — словом, то, чего недоставало в реальной жизни. Для детского сборника Афанасьев отобрал тексты из основного собрания и разделил сказки по темам: сказки о животных, волшебные и бытовые сатирические. Среди них — классические литературные версии сказок «Царевна-лягушка», «Василиса Прекрасная», «Морозко», «Колобок», «Теремок», «Лиса и журавль». Несмотря на адаптацию для детей, в текстах остались места, вызывавшие нарекания цензуры. — А. С.

«На море на океане, на острове Буяне». «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». «По усам текло, а в рот не попало». Чаще всего присказками называют именно такие короткие внесюжетные фрагменты сказочного текста, ритмизированные и часто забавные. С присказки можно начать сказку, присказкой можно сказку закончить, а можно разместить её в середине — чтобы дать слушателю или читателю немного отдохнуть. А вот в маленьком сборнике Софьи Федорченко присказки — это детские стихи со вполне конкретными героями, чаще всего животными. Федорченко мастерски подражает фольклору, причём не только сказочному: присказка «Про Васеньку» напоминает колыбельную, «Про клушку» и «Про волка» — горестный плач. Стихи Федорченко неожиданно эмоциональны: и клушку, и волка жалко до слёз, к семейственному ежу легко проникнуться уважением, тревожность заиньки — повод не для шутки, а для сопереживания. Отдельный интерес представляют иллюстрации Кузьмы Петрова-Водкина к изданию 1924 года: на них художник размещает героев-животных поблизости от людей, подчёркивая, что присказки Федорченко — вовсе не об острове Буяне, а о том, что видно из окна деревенского дома.— А. Ф.

«Малахитовая шкатулка», вероятно, лучший в русском XX веке пример выведения локального фольклора в общекультурный контекст. Проведший детство на уральских горных заводах фольклорист-любитель Павел Бажов в 1930-е обработал мотивы сказаний, услышанных им от рабочих. Свои сказы он первоначально выдавал за народные — за что его критиковали, — но убедительность стилизации была такова, что «Каменный цветок», «Медной горы хозяйка» и другие тексты сборника действительно стали восприниматься как фольклорные. Несмотря на то что в «Малахитовой шкатулке» Бажов старался выдержать нужный политический акцент (мастеровые и горняки у него — образцовые пролетарии, любящие труд и сопротивляющиеся эксплуатации), книга обладает вневременным флёром — в первую очередь из-за превосходно выписанной демонологии, выдуманных Бажовым хранителей и защитников горных кладов. В орбите детского чтения сегодня остаются и «Медной горы хозяйка», и «Серебряное копытце», и другие сказы Бажова; полное научное издание «Малахитовой шкатулки», вышедшее в 2019-м, окончательно закрепило её в статусе выдающегося литературного памятника. — Л. О.

Семён Липкин сегодня известен прежде всего как поэт, переводчик тюркского, иранского и кавказского эпоса, один из важнейших посредников между русской литературой и культурами Центральной Азии, Кавказа и Поволжья. Именно благодаря ему появились русские поэтические версии «Джангара», «Манаса», кавказского нартского эпоса. Важной частью его работы были и книги для детей — литературные переложения эпических сюжетов, написанные ясным языком и рассчитанные на советского школьника.

«Приключения богатыря Шовшура, прозванного Лотосом» — это прозаическое переложение сюжетов калмыцкого эпоса «Джангар». Книга вышла в 1947 году, что, на первый взгляд, малопредставимо: после депортации калмыков в 1943–1944 годах калмыцкая культура также была репрессирована. Но одновременно с этим советская власть активно поддерживала издание сказок, легенд и эпосов народов СССР: считалось, что знакомство детей с культурами других народов помогает создавать образ многонациональной страны. 

Книга Липкина рассказывает о том, как в золотой век древних богатырей в легендарной стране Бумбе рождается мальчик Шовшур. Он освобождает свою страну от многоголовых и многоруких шулмусов, вместе с друзьями побеждает грозного Мангна-хана и проходит через бесконечную череду поединков, походов и чудесных испытаний. Заканчивается книга свадьбой Шовшура и прекрасной Герензал, умеющей превращаться в белую лебедь. Отдельного внимания заслуживают иллюстрации Леонида Фейнберга — с их вытянутыми фигурами богатырей, декоративной графикой и ощущением бескрайнего степного пространства: благодаря им «Приключения богатыря Шовшура» визуально резко выделялись на фоне детских книг позднесталинского времени. — О. В.

После травли в печати, последовавшей за выходом рассказа «Возвращение», обработка сказок — башкирских и русских — остаётся единственным способом литературного заработка для Платонова. Свою последнюю прижизненную книгу он публикует при содействии Михаила Шолохова. Как показывает Алексей Варламов, сказочное начало свойственно многим произведениям Платонова, и в фольклорный материал он вносит свои заповедные мысли: например, в «Безручке» появляются темы войны и отношения к народу как к доброму родителю. Взрослый читатель Платонова действительно узнает в этой книге за сказочными героями фигуры персонажей его прозы: не по годам смышлёной девочки («Умная внучка»), беззаветно любящей девушки («Финист — Ясный сокол»), умельца-мастера («Волшебное кольцо»). Ребёнок же прочитает дивные сказки, к которым бережно прикоснулся великий писатель, всю жизнь знавший: «Несчастье хоть и живёт на свете, да нечаянно, а счастье должно жить постоянно». — Л. О.

Вышедший после нескольких лет опалы сборник Шергина — представительное собрание его текстов, работающих с северным фольклором и подражающих ему: это и сказки о Шише — неунывающем и изобретательном трикстере, которому, впрочем, довольно часто достаётся за проделки, и короткие рассказы о других любимых персонажах — кормщиках Устьяне Бородатом и Маркеле, и волшебные сказки, такие как «Дивный гудочек», и были о корабельщиках и охотниках, и старины (они же былины), и воспоминания о северном детстве. Некоторые известные тексты, в первую очередь «Волшебное кольцо», в эту книгу не вошли. Первое, что обращает на себя внимание при чтении Шергина, — смелый перенос поморского говора, причём не только лексики, но и фонетических особенностей, в литературный текст: «И летает погудало по струнам, как синяя молния. Гременул гром. Над белыми мхами развеличилось облако и упало светлым дождём на Романушку. И ожил дитя, разбудился, от мёртвого сна прохватился». — Л. О.

Родившиеся из архангельского фольклора и особой книжной культуры Русского Севера произведения Степана Писахова — один из нескольких в XX веке, наряду с Бажовым и Шергиным, примеров убедительного, вневременного сказа. Писахов был фольклористом и художником, внуком сказочника — и уже в довольно молодом возрасте принял образ деда с пышными усами. Сказки, которые он начал писать в 1920-е, обожали дети и ценили взрослые. Сквозной герой-рассказчик здесь — крестьянин Малина, вдохновенный враль, «северный Мюнхгаузен». В его историях, иногда складывающихся в небольшие циклы, — мир стихийных небылиц, в который вплетаются приметы XX века: на Севере «белы медвежата семечками и папиросами промышляют», c бурым медведем можно поговорить по телефону, в животе у попа — вечного объекта насмешек — вылупляются цыплята, и он превращается в инкубатор. В трёхсотградусные морозы замерзают не только волки, но и слова (как у Рабле): в таком виде их можно грузить в термоящики и продавать иностранцам. Слово здесь вообще зримый и ощутимый инструмент: так, обиженный заводчиком Малина пишет ему «письмо мордобитно», с которого слова слетают и бьют обидчика по физиономии. Это вполне отвечает статусу рассказчика, на котором держится вся возможность этого мира: Малина, уверяющий, что успел повоевать и с Мамаем, и с Наполеоном, — воплощённый дух Севера. — Л. О.

Один из детских бестселлеров 1990-х, эта книга — хороший пример хватки Успенского: как только советской цензуры не стало, он взял фольклорный жанр «страшилки» и сделал его самостоятельным литературным феноменом. Писатель использовал страшные истории, которые дети рассказывают друг другу в летних лагерях и дворах (о Пиковой даме, чёрных перчатках, гробе на колёсиках и так далее), одновременно сохраняя их поэтику и дистанцируясь от неё. В центре книги — милиционер-практикант, вынужденный расследовать случаи, где в роли подозреваемых выступают не люди, а предметы городских легенд: красная рука, появляющаяся из стены, зловещие фигуры-предвестники, вещи с собственной волей. Рациональная логика детектива сталкивается с иррациональной природой страха — и обнаруживает её абсолютную устойчивость. Успенский не просто фиксирует жанр страшилок, но меняет условия его существования. Страшилка в устной традиции — всегда ритуал: рассказ должен вестись в темноте, в компании, обязательны напряжённое ожидание, работа воображения и эффект неожиданности, провоцирующий испуг. В книге всё это становится объектом наблюдения и иронического переосмысления: страх как будто переводится в режим игры, обезвреживается. Исследователи видят в «Красной руке» характерную для Успенского «игру в сказку»: соединение традиции с современной иронией. — О. В.