Глинка написал одну из первых книг по русской истории, которую можно назвать предназначенной для детского (хотя и не только) чтения. Он был галлофобом, архаистом ещё до шишковистов, служил удобной целью для не всегда справедливой критики — но при этом ему как историку отдавал должное сам Николай Карамзин. Название его книги, конечно, неслучайно: в соответствии с духом времени он считал, что история должна поучать и что исторические повести нужны для воспитания добрых нравов. В свою очередь, выбранные им сюжеты должны были лучше всего выражать дух и суть того исторического события, которому они посвящены. Дело оставалось за малым: подобрать такие ключевые сюжеты к каждому важному событию в русской истории. В итоге Глинка оказался на плодотворном распутье между художественной литературой и тем, что можно было бы назвать образовательным жанром. Отсюда и самый частый его поджанр: как ни странно, «разговор» (к примеру, «Петра Первого с Анной, английской королевой»). К сожалению, не оценили Глинку ни современники, ни потомки. Между тем весь корпус его сочинений представляет собой интереснейший кейс по интеллектуальной истории начала XIX века. — В. М.

Русская детская литература обратилась к недавнему прошлому параллельно со взрослой. Сегодня этот детский роман, чьи события разворачиваются во время Отечественной войны 1812 года, может читаться как травелог с сильным идейным подтекстом. Дав обет, герой совершает настоящее паломничество из Москвы в Киев — первый центр русского православия. Ему встречаются самые разные «добрые люди» — идеализированная панорама русского общества. В тексте нет и намёка на героизацию войны, чьё главное событие — не битва, а пожар, вырывающий подростка из привычного течения жизни. Дорога, кстати, ведёт героя к самому незатронутому войной региону Российской империи, где он хочет найти мир. Владимир Львов — один из первых русских писателей, кто почувствовал потенциал сюжета о военном детстве. Выход книги планировался к четвертьвековой годовщине войны, в 1837 году, но издание ускорили, чтобы не ассоциировать «Серый армяк» с торжествами, — возможно, посчитав его недостаточно прославляющим прошлое. Вероятно, этот текст учитывал и Лев Толстой при описании отступления французов в «Войне и мире». — В. М.

Представить себе сегодня переворот, который некогда совершила книга Александры Ишимовой, почти невозможно. Если первая русская история — «История государства Российского» Николая Карамзина — немного опоздала по сравнению с западными, то «История России в рассказах для детей», наоборот, опередила популярные переложения для детей в Европе. С точки зрения детской литературы Россия стала частью европейской культуры. Но важнее, о чём и как Ишимова написала. Прежде всего, это первая книга по истории России, рассчитанная на детский возраст: она обращается напрямую к ребёнку. Интересна неосознанная игра слов в заглавии, кажется перекликающаяся с жанрами того времени: «историю» (греческий «рассказ о прошлом») надо представлять в «рассказах». У самой Ишимовой была солидная по тем временам научная база в виде карамзинской «Истории», вдобавок к которой она использовала и другие источники (кстати, научное издание её книги как литературного памятника, к сожалению, не осуществлено до сих пор). Открытым текстом она обозначила и преемственность с Жуковским и Пушкиным, описывая хронотопически «сказочное» далёкое прошлое, после которого начинается «история». Но, пожалуй, самое главное — этическое измерение, привнесённое Ишимовой в историю. Она не оправдывает жестокостей и не пытается, к примеру, найти рациональное объяснение опричнине. Ишимова пишет для детей, но при этом ведёт с ними вдумчивый разговор. Возможно, именно за эту интонацию её и ценил Пушкин, и перекличка его исторических работ с её книгой — ещё одна тема, которая ждёт своего исследования. Книга Ишимовой стала последней, которую Пушкин перечитывал: письмо с благодарностью писательнице он отправил в день своей дуэли.— В. М.

Книга (а вернее, книги) Полевого интересна сразу в нескольких смыслах. Во-первых, он был первым российским историком, который переписал для детей свой собственный труд, изначально предназначавшийся для взрослых. Хотя и так объём его «Русской истории» совсем не детский: четыре тома, рассчитанные на совместное чтение взрослыми и детьми. Во-вторых, Полевой предложил убедительную не только для своего времени концепцию. Не вдаваясь в научные дискуссии, её можно назвать «органической теорией» истории русского народа, близкой по взглядам ко многим построениям консервативного лагеря в Европе (крайне показательно само название «Русская история», где «русская» выступает как прилагательное — вместо уже гораздо более распространённой «Истории России»). Может быть, интереснее всего тот факт, что свою историю Полевой писал в заочном споре с Александрой Ишимовой, ведь работали они в буквальном смысле параллельно. Огромное значение придавалось не только «детской истории» и идеологии, — впрочем, пока ещё присутствующей неявно. Речь шла о двух взглядах на то, как надо писать историю вообще. — В. М.

Едва ли не первый детский текст о Петре (Алексей Николаевич Толстой, автор «Петра I», цитировал услышанную об этой повести шутку: «Детям о Пете»). Здесь разработана важная мифологема царя-плотника, трудившегося наравне со всеми. Текст построен таким образом, что читатель — по крайней мере взрослый — быстро догадывается, кто выведен инкогнито в маленьком городе в Нидерландах, и, конечно, ждёт явления главного героя, уже раскрывшего себя (чудо в духе протестантизма). Но при всей условности повествования в нём есть и взаимное уважение Петра и голландской культуры, и (что, может быть, самое интересное) попытка описания голландского быта далеко не самым известным русским автором. — В. М.

«Повести из русского быта» написаны в заочном споре с изображением дореформенной России — и в этом, кажется, их главная ценность. В отличие от многих рассказов о крестьянах, Софья Макарова постаралась расширить само понятие быта. Её безусловная заслуга в том, что, несмотря на некоторую сглаженность текстов (и историческую дистанцию: среди прочего один рассказ посвящён Рождеству в 1845 году), она всё-таки была честна с детьми, стараясь не приукрашивать крестьянской жизни. Описанные ею сцены в равной мере бытовые и жанровые, в том числе и праздничные. Интересно, что в России после Великой реформы 1861 года предшествующая крестьянская жизнь воспринимается как одна большая «старина» — важная метафора времени, идущего как будто без изменений. Понятно, что посредником между книгой и детьми должен был стать взрослый, однако показательно само желание рассказать детям (прежде всего городским) о крестьянской жизни, которая чем дальше, тем больше становилась другим миром. — В. М.

Один из самых удивительных исторических рассказов для детей рубежа веков: нечто среднее между повестью о святом и детской (и немного назидательной) сказкой, к тому же с рамочным повествованием. Царь теряется на охоте, его чуть не убивает медведь, но спасает его таинственный старец. Алексей Михайлович хочет выяснить, кто это такой, и в монастыре ему и рассказывают историю старца. Здесь немного наивно — хотя и очень наглядно — выстроена историческая традиция: в монастырских стенах монахи могут пересказать предание как бы от свидетеля к свидетелю на протяжении нескольких сотен лет. Отметим и два хрестоматийных мотива. Один связан с династией Романовых: правителя вновь спасает «простой народ», как и в легендарной истории с Иваном Сусаниным (правда, здесь в лесу теряется уже сам царь). Второй: близкие отношения старца и медведя как бы предсказывают другого важнейшего народного русского святого — Серафима Саровского. — В. М.

«Перед рассветом» (название отсылает к Великой реформе) Авенариус писал с оглядкой на русскую литературу середины XIX века. Отсюда уникальная идейная конструкция повести: перед нами как будто жанровая автобиография мальчика из дворянской семьи, но с постоянными отсылками к положению крестьян и Великой реформе. Авенариус выступает почти как историк и пишет обо всех самых узнаваемых явлениях крепостничества. Дистанция из пореформенной России создавала установку на объективность для научных (и не только) публикаций о Великой реформе — но не для художественной литературы. Авенариус спорил с писателями из другого идеологического лагеря, среди которых были и те, кто испытывал ностальгию по времени до 1861 года. Детский герой необходим Авенариусу, чтобы показать ужасы крепостничества детским, невинным взглядом. — В. М.

Сегодня Николая Головина знают военные историки за его детальное — хотя и устаревшее — многотомное описание сражений и войн. Его пересказ русской истории для детей можно назвать одним из первых идеологических проектов в области просвещения, — правда, весьма умеренных. Он воплощает в жизнь консервативную программу Александра III, чьим царствованием Головин заканчивает своё повествование: логично, что после царя-миротворца больше не будет войн. Название, как нетрудно заметить, перекликается с книгами Полевого. В тексте Головина есть и гордость сформировавшейся к концу века «русскостью», и признание «тяжкого труда» предков. Главное же, у русской истории появляется цель — движение к могуществу и славе, политическим ценностям, связанным с эпохой Александра III. Головин говорил о «трудной» русской истории открыто и не стремился представлять этот путь как движение от одной победы к другой. Обратная сторона такой «сильной» истории — установка на предпочтение государственных интересов. — В. М.

Ал. Алтаев — псевдоним писательницы Маргариты Ямщиковой. В начале XX века особенной популярностью пользовались её биографии деятелей культуры; исторические романы для детей хвалили за серьёзность и несхематичность. «Гроза на Москве» — одна из первых попыток показать юношеской аудитории эпоху Ивана Грозного — причём главными героинями здесь стали две жены царя, Мария Темрюковна и Марфа Собакина; обе они прекрасно понимают, что Иван — кровавый деспот, любитель «потешиться в застенках». Через несчастья их жизни изображается и несчастье страны. «Гроза на Москве» изобилует историческими вольностями (скажем, Мария Темрюковна в начале изображена двенадцатилетней, хотя за Ивана она вышла в шестнадцать) и сентиментальными периодами — можно сказать, что страницы романа залиты слезами двух несчастных цариц. Но в нём правдиво передана жестокость эпохи — как разгула опричнины, так и того времени, когда великий князь Иван был ещё ребёнком и сносил постоянные унижения. — Л. О.

Юрий Тынянов создал совершенно особый жанр: проза, написанная филологом, выдающимся знатоком эпохи. Его «Кюхля» уникален в нескольких смыслах. Этот текст написан одним из главных представителей формальной школы, то есть по определению может восприниматься как яркий литературный эксперимент. Он глубоко историчен: если исследователь и найдёт в нём какие-то неточности, то прежде всего концептуальные, а к деталям, кажется, невозможно придраться. Наконец, Тынянов воссоздаёт сразу две очень важные мифологемы: близкого круга друзей Пушкина и декабристского движения. Всё это было особенно важно в связи с тем, что Тынянов работал над своей повестью в годы разных столетних годовщин пушкинской эпохи: сложно уйти от впечатления, что Тынянов не только глубоко проживал эти исторические даты, но и сопоставлял николаевскую Российскую империю со сталинским Советским Союзом. Необычным был и его подход к аудитории: возможно, это первая биография человека из золотого века русской культуры, предназначенная для той категории читателей, которую сегодня называют young adult. И вновь вероятно, что Тынянов играл с формой, ведь именно для подростка (а в идеале и для ребёнка) можно показать ставший к тому времени уже классическим мир русской культуры новым — остранённым. — В. М.