Некрасов-критик не раз высказывался о низком качестве детской литературы в России. Выходивший в печати с 1868 года, этот цикл стихов должен был составить основу некрасовской книги для детей, которая при жизни поэта так и не была опубликована. Сюжеты этих шести стихотворений говорят о расчёте Некрасова на самую широкую детскую аудиторию. Герой «Дядюшки Якова» — бродячий торговец-офеня, рекламирующий свой привлекательный для детей товар фольклорным, раёшным стихом; «Пчёлы», «Дедушка Мазай и зайцы» и «Соловьи» — три рассказа о крестьянской доброте и спасении животных: в первом стихотворении спасают пчёл, устававших под грузом нектара и пыльцы и падавших в реку, во втором (самом популярном в цикле) добрый старик спасает зайцев в половодье, в третьем крестьяне договариваются не ставить силков на соловьёв, чтобы не лишаться их сладкого весеннего пения. Все три стихотворения — сказовые, воспроизводящие народную речь героев, причём в «Соловьях» Некрасов устами своей героини осуждает рекрутчину и непосильные для крестьян подати, что вызвало негодование цензуры. «Накануне светлого праздника» — целая панорама деревенской жизни, которую обозревает рассказчик-путешественник. Особняком стоит «Генерал Топтыгин» — анекдот о ручном медведе, которого унесла перепугавшаяся тройка; Некрасов здесь иронизирует и над русским чинопочитанием (медведь сразу становится генералом, для которого нужно «расчищать дорогу»), и над тропами классической поэзии с её описаниями зимнего пути. 

Один из виднейших в XIX веке русских поэтов «гражданского направления», сегодня Плещеев известен в первую очередь как раз стихотворениями для детей, в которых и современные ему критики отмечали «искренность и задушевность лиризма». В «Подснежник» входит несколько знаменитых вещей: «Бабушка и внучек» (стихи о мальчике, который просится в школу), «Старик» (отсюда строчка «Будет вам и белка, будет и свисток!»), «Легенда» (притча о Христе-младенце, раздавшем детям розы, а себе оставившем шипы), «Осень» («Скучная картина! / Тучи без конца…»). Больше половины книги составляют переводы, один из которых — хрестоматийное «Травка зеленеет, / Солнышко блестит, / Ласточка с весною / В сени к нам летит» (кстати, продолжение у оригинального стихотворения — совсем не такое весёлое). Детский Плещеев и сегодня живёт в учебниках. 

Продолжатель линии классической поэзии XIX века, ученик Алексея Толстого, Аполлона Майкова и Константина Случевского, в своих детских стихах Коринфский восхищается самой идеей детства: «Детские годы — / Счастья пора, / Праздник свободы, / Нива добра…» Тематический репертуар традиционен: стихи о Рождестве, Пасхе и Троице, о временах года, о детской доброте и невинности. Постоянный приём — одушевление природы; частая композиция стихотворения — разговор с матерью, которая объясняет ребёнку, что такое солнце, снег, школа. Это сладкозвучные и радостные стихи, как будто написанные специально для хрестоматии: «Веет в воздухе прозрачном / Ароматною весною; / Сверху сыплются-струятся / Трели пташки надо мною. // С высоты необозримой / С кроткой, ласковой улыбкой / Солнце ясное глядится / В тихий омут речки зыбкой».

Льдов был одним из предсимволистов, не снискавших славы, продолжателем Константина Фофанова. Из всего им написанного детские и сатирические стихи пользовались наибольшим успехом: они печатались в юмористических журналах, на одних страницах с ранним Чеховым. «Детский зверинец» — достаточно поздняя его книга, вышедшая как приложение к журналу «Задушевное слово». Как часто бывает, звери здесь выступают в басенных аллегориях: лиса съедает зайца, хотя изначально они дружили; лев, считающий себя первым красавцем, видит в воде своё непривлекательное отражение, но думает, что это ёж; жуку, которого щенята не смогли съесть и за это обругали, автор советует: «Будь рад тому, жучок! / Когда б ты был съедом, / Хвалили бы тебя… / И съели бы потом!» Многие вещи здесь кажутся совсем простыми, чтобы не сказать халтурными, — на их фоне иллюстрации к книжке выглядят верхом изящества. Но есть и исключения: скажем, «Речь оратора Клима» — пересказ эпизода из «Войны мышей и лягушек» Жуковского, который, в свою очередь, пересказывал греческую «Батрахомиомахию». 

Ближе к концу своего символистского периода Городецкий составил этот сборник, посвящённый маленьким дочерям, и сам его проиллюстрировал. Разделённый на четыре части — по временам года, — он состоит из стихотворений на типичные «детские» темы: среди них — чаепитие кукол, прекрасный вешний день, праздник Пасхи. Есть здесь и попытка создать галерею сказочных персонажей: например, «за осиновым леском» живёт Неулыба, а на бугорке — Доктор Козява, стихи о котором, пожалуй, можно включить в число претекстов «Доктора Айболита» Чуковского: «У Козявы полон дом / Всяким-всяческим зверьём: / Вот больной навозный жук, / Вот чахоточный паук. / Вон кузнечик без крыла, / Вон ослепшая пчела. / Всем лекарство и приём / Утром, вечером и днём». Примечательно, что козявы и неулыбы появляются и во «взрослых» стихах Городецкого из короткого демонологического цикла «Юдо» того же периода. Большая часть стихов из «Ии» впоследствии не перепечатывалась.

Главное детское стихотворение Кудашевой — опубликованная в 1903 году «Ёлка», из которой потом получилась песня «В лесу родилась ёлочка». Но в 1900-е публиковались и другие её произведения — в том числе поэтические сказки «Неряшки-детки и чистенький Петя», «Снегурка» и «Беда петушка»: последняя, пожалуй, самая известная и лучшая. Здесь рассказывается о непослушном Петушке, который не послушался своей сестрицы Курочки и пошёл кататься на коньках. Он проваливается под лёд, но всё заканчивается хорошо — Петушка спасают сестра и пришедшие к ней на день рождения гости, а проказник быстро нарушает постельный режим: «Он очень испугался, / Что гости всё съедят». «Петушок» несколько раз переиздавался, в том числе с замечательными экспрессивными иллюстрациями Мая Митурича — хотя оригинальные строгие иллюстрации Александра Ложкина тоже хороши. 

Едкая поэтическая сатира Саши Чёрного сегодня уступила в известности его вещам для детей — вплоть до вышедшего уже в эмиграции сборника «Детский остров» и повести «Дневник Фокса Микки». «Тук-тук!» — одна из первых детских книг Чёрного: обычный день кота, весёлое катание на коньках — всё это описано звучным и гибким стихом, выходящим за рамки обыденной строфики. Идёт ли речь об укладывании куклы, об игре в поезд (на нескольких составленных стульях), Саша Чёрный становится на точку зрения ребёнка, захваченного игрой, и делает стихотворной живую речь: «Поехали-поехали, / Чах-тах-тах! / Кочегар, не зевай! / Чах-тах-тах-тах! // Вот наши билеты — / Чурки да шкурки, / Бумажки от конфет! / Под уклон, под уклон, / Летим как пуля. / Первый вагон — / Не качайся на стуле!» А иногда даже смещает точку зрения: например, в стихотворении «Храбрецы» маленький мальчик опасается лягушек, а те — мальчика, и этот страх выражен одними и теми же словами.

Поэзию Марии Моравской можно (выражаясь языком современной психологии) представить себе как спектр: между самыми «детскими» и самыми «взрослыми» её вещами большая дистанция, но чёткой границы между ними нет, и некоторые стихотворения сборника «Золушка думает» вполне могли бы попасть в детский сборник. Впрочем, это не относится к циклу «Ужас материнства» — мысли о том, как страшны беременность, роды, материнство, у Моравской сочетаются с любовью к самим детям. Мир Моравской — это мир женской тревоги, задушевных мыслей, интимности (которую критики называли «унизительной откровенностью»). В детских же стихах, входящих в «Апельсинные корки», они превращаются в девическую грусть, сочувствие к малым существам и вещам: часто Моравская пишет от лица «зверей обиженных» — оставленного на даче щенка, больной обезьянки в зверинце. Ребёнок здесь — ранимый и обидчивый, но сострадательный и тонко чувствующий. Заводным игрушкам он предпочитает котёнка — и приходит в ужас, когда котёнок оказывается хищником и убивает птенца. Он восприимчив к простым радостям: «Покусываю яблоко, / посасываю мёд. / Завидуют мне зяблики: / «Весело живёт!» Но, конечно, играет в индейцев и мечтает о побеге в Америку — как и полагается гимназисту классической русской литературы.