Фантастическая новелла Житкова — продолжение традиций европейской готики, текст, который органично выглядел бы среди рассказов Кржижановского или Чаянова, подвергающих тонкому сомнению технооптимизм первой половины XX века. Герой-изобретатель действительно делает себе крохотные руки, в двадцать раз меньше обыкновенных: «Я всё это управление привёл к перчаткам, к особым перчаткам. Я надевал эти перчатки на руки, и малейшее моё движение целой сетью проводов передавалось кукольным ручкам: я сожму правый кулак — в маленький кулачок сжимается правая ручка. Я отведу назад всю левую руку — ползёт назад и маленькая левая рука». Дальше из чистого любопытства герой начинает придумывать для этих рук инструменты и задания. Элементарные вещи, которые мы делаем не задумываясь, благодаря приёму остранения выглядят необычными, а к ним ещё прибавляются вещи действительно редкостные, порой довольно свирепые: «Я поймал таракана, повалил его микроруками навзничь и заколол микроножиком, как свинью. Затем я его аккуратно потрошил и разглядывал его внутреннее устройство», — вполне возможно, это претекст «Таракана» Олейникова, написанного тремя годами позже, тем более что опубликованы «Микроруки» были в журнале «Ёж», где Олейников работал. 

Изобретатель пытается создать новые микроруки, ещё в десять раз меньше (они должны надеваться на первый комплект), затем ещё одни, чтобы хватать уже микроорганизмы… В общем, история выходит из-под контроля, и увлечение микроруками не проходит герою даром — замечательно, что, хотя изобретение его полезно (он, например, способен делать с его помощью тончайшие хирургические операции), им движет исключительно научный интерес, перешедший грань одержимости. От «Микрорук» недалеко уже до киборгов второй половины столетия. Тем не менее это именно рассказ для детей — по крайней мере по мнению Житкова и его издателей. — Л. О.

Сегодняшние дети знают «Старика Хоттабыча» в лучшем случае по экранизации 1956 года, но это самый дистиллированный «Хоттабыч». В оригинальной сказке Лазаря Лагина, написанной под влиянием «Тысячи и одной ночи» и её европейских пересказов, гораздо больше и приключений, и идеологических манифестов, чем в фильме: здесь есть, например, истории о жадном американском богаче Вандендаллесе (который на короткое время становится повелителем Хоттабыча) и других «капиталистических холуях», о болтливом лекальщике Степане Степановиче Пивораки и о вызволении итальянского рыбака из лап продажной полиции. И, конечно, есть кульминация: поиски брата Хоттабыча, не менее могущественного, но куда менее доброго джинна по имени Омар Юсуф. Часть этих историй приросла к сказке в новых прижизненных редакциях, часть, наоборот, отвалилась — всего таких редакций было три. Но костяк этой довольно язвительно написанной книги оставался неизменным: пионер Волька Костыльков вытаскивает из реки кувшин, освобождает джинна Гассана Абдуррахмана ибн Хоттаба и переживает в его компании множество опасных и часто нелепых приключений: нелепости связаны в основном с тем, что 3000-летний джинн никогда раньше не видел ни телефона, ни метро, ни футбольного матча, ни самого справедливого и прекрасного в мире социалистического строя. — Л. О. 

Впервые опубликованный под названием «Телеграмма» рассказ о том, как братья-дошкольники Чук и Гек (их странные имена объясняют и как сокращения: Вова — Вовчук — Чук и Сергей — Гейка — Гек, и как напоминание о героях американской литературы) едут с матерью из Москвы к отцу, работающему «у самых Синих гор». Рассказ соединяет в себе черты волшебной сказки (мать отлучается, дети в драке рвут телеграмму, то есть нарушают родительский запрет; к отцу ехать «тысячу и ещё тысячу километров поездом», через тайгу их везёт ямщик-проводник, а встречает сторож, который подрался в лесу с медведем), баллады («И снится Геку странный сон…») и приметы реального времени («командир, который стоит и ожидает, не придёт ли приказ от Ворошилова открыть против врагов бой»). К ним же можно отнести и неясность судьбы отца, который «вот уже целый год, как не был дома» и ему «нельзя было уехать домой в отпуск». Рассказ завершается всеобщим отмечанием Нового года, лишь недавно введённого в советский обиход, причём сам праздник соединяет в себе черты семейного (Чук и Гек с матерью воссоединяются с отцом), дружеского (празднует вся геологическая партия отца) и всесоюзного («в далёкой-далёкой Москве, под красной звездой, на Спасской башне звонили золотые кремлёвские часы») праздника. Всё это делает «Чука и Гека» своего рода советским святочным рассказом — дети и взрослые обретают счастье, которое «каждый понимал по-своему», и будущее, которое состоит в том, чтобы «крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю, которая зовётся Советской страной». — М. Г.

Это ещё одна книга, сегодня знакомая детям в первую очередь по экранизации — замечательному фильму Александра Роу. Для журналиста и пропагандиста Губарева, главного создателя легенды о Павлике Морозове, «Королевство кривых зеркал» стало дебютом в художественной литературе. Девочка, попадающая в сказочную страну через зеркало, — мотив, беззастенчиво позаимствованный у Льюиса Кэрролла, но вместо кэрролловского сюрреализма у Губарева — строгий порядок: девочке Оле соответствует её зазеркальная близняшка Яло, а такие имена персонажей, как Анидаг, Нушрок, Абаж, Топсед (в фильме — Йагупоп), Гурд и Аксал, легко расшифровываются героинями как говорящие. Само же зазеркальное королевство служит полной противоположностью прекрасной Советской страны, «где сердца всех людей благородны и отважны». Сегодня литературоведы сходятся во мнении, что у Губарева получилась совсем не такая вещь, какую он задумывал: мотив обретения Другого в собственном отражении, заявленный писателем как возможность «посмотреть на себя со стороны», можно трактовать даже психоаналитически, а образ кривого зеркала, использованный партийным пропагандистом, выглядит саморазоблачительно. — Л. О.

Вероятно, самая известная детская повесть Прокофьевой — а она написала их много. Как часто бывает, славе помогла экранизация. Детский Доктор лечит детей оригинальными лекарствами: грустную девочку — порошком смеха, много болтающего мальчика — антиболтином, а для девятилетнего Пети, который всего боится, приготовлены конфеты храбрости. Эти конфеты доктор и приносит Пете в жёлтом чемоданчике — только вот так случается, что чемоданчики он перепутал: по ошибке взял такой же, принадлежащий папе грустной девочки. Конфеты храбрости быстро попадают не в те руки — часть их достаётся храброму лётчику, который от них может стать уже не просто храбрым, а безрассудным и натворить каких-нибудь бед. Так что лётчика срочно нужно спасать! Это приключение и составляет внешний сюжет повести — внутренний же сюжет, разумеется, посвящён избавлению детей от страха и грусти: выясняется, что никакие конфеты, пилюли и порошки для этого не нужны. В этом мальчик Петя похож на Трусливого Льва из «Волшебника Изумрудного города»: храбрость воспитывается, а не даётся даром или чудом. — Л. О.