История книги, с которой для большинства русскоязычных читателей начинается древнегреческая мифология, уходит в дореволюционную эпоху: первое её издание под названием «Что рассказывали греки и римляне о своих богах и героях» вышло в 1914 году. В советские годы при жизни автора книга переиздавалась несколько раз, причём в 1930-е, после подъёма итальянского фашизма, из неё исключили упоминания Рима. 

Кун был историком Античности (кроме «Мифов и легенд», ему принадлежат, например, статьи об Античности в Большой и Малой советских энциклопедиях) и талантливым педагогом — его книга рассчитана на школьников и написана внятным, до сих пор не устаревшим языком, стилизованным под речь сказочника, с характерными инверсиями: «Зазвенела тетива грозного лука сына Зевса, сверкнула стрела, напоенная ядом лернейской гидры, и вонзилась в грудь самого могучего из гигантов, Алкионея. Грянул на землю гигант». Глагол на первом месте: мир греческих мифов полон действия. Всё начинается с возникновения мира из первородного Хаоса; затем перед читателями проходят поколения богов — главные здесь, конечно, олимпийцы. Следом за богами идут герои: Прометей, Девкалион, Персей, Геракл и другие; одновременно Кун излагает такие знаменитые сюжеты, как похищение Европы. Последние части книги посвящены историям Троянского и Фиванского циклов: падению Трои, странствиям Одиссея, злоключениям Эдипа, походу семерых против Фив. Будучи серьёзным учёным, Кун аккуратно указывает первоисточники своих пересказов: Гесиода, Гомера, Софокла, Эсхила, Овидия… Так дети, заинтересовавшиеся Античностью, получают ориентиры для дальнейшего чтения. — Л. О. 

Много раз переиздававшаяся и менявшаяся от издания к изданию книга Александра Линевского была вдохновлена археологическим опытом его молодости: открытием древних петроглифов в Карелии. Линевский написал повесть о тех людях, которые семь тысяч лет назад создавали эти наскальные рисунки — суровых охотниках-язычниках. Он восстанавливает и, конечно, поэтизирует их обычаи, мифологию и религию. В центре повествования — подросток Льок, которому приходится стать колдуном в своём племени. Кажется, что ему благоволят духи, главный из которых — Друг Роко (именно его изображение на скале становится первым петроглифом). Но на самом деле своим успехом Льок, в духов не верящий, обязан хитрости и рациональности. В жестоком мире, где жизнь определяется постоянной борьбой с голодом и недружелюбной природой, эти качества необходимы. Впрочем, удача может изменить и хитроумному колдуну — и тогда приходится начать жизнь сначала. С точки зрения реальной этнографии повесть Линевского, конечно, не более правдоподобна, чем, например, знаменитые «Приключения доисторического мальчика» д’Эрвильи, — но при этом действительно увлекательна и становится всё масштабнее по ходу действия. — Л. О. 

Найденное в птолемеевском Египте письмо мальчика Феона становится для историка Античности Соломона Лурье поводом рассказать, как и в каком мире жил этот мальчик — а также его родители и знакомые. Начинается всё с самого папируса — вещи, совершенно вышедшей из обихода, но более долговечной, чем бумага: вместе с подробностями его изготовления и бытования мы узнаём и многое о работе археолога, историка и переводчика. Дальше мы переходим к Феону — грамотному, любознательному и шаловливому (как написал бы Аверченко, продувному) мальчишке. Он ходит в школу, скучает от нравоучений, но с удовольствием слушает Гомера и рассказы о греческой истории. Мы узнаём многое о быте эллинистического Египта — но и вспоминаем, что детство всегда остаётся детством. 

Издания «Письма греческого мальчика» довольно сильно различаются: первое — короткое, второе, 1936 года, — значительно расширенное за счёт беллетристического сюжета. Здесь Феон всё-таки попадает в Александрию, куда ему (судя по подлинному письму) так хотелось. Он заступается за обиженного мальчиком-римлянином мальчика-египтянина и сводит дружбу с образованным рабом, который оказывается подпольщиком-революционером: политинформация, полученная греческим мальчиком, вполне подходила и для советских детей. Впрочем, в предисловии ко второму изданию Лурье оправдывается: «Я, дорогие читатели, не умею писать романы. Я — только учёный, и моя цель — поделиться с вами собранным мною материалом». В последующих прижизненных изданиях он предпочёл вернуться к первоначальному, лишь немного исправленному варианту. — Л. О.

М. Ильин — псевдоним Ильи Маршака, родного брата поэта. Химик по образованию, с 1920-х он вёл научные рубрики в детских журналах, а в 1930-е стал едва ли не главным в СССР по научно-популярной литературе для детей: среди его книг — и сервильные восхваления советского руководства, обеспечивающего науке задачи и условия, и увлекательные рассказы об изобретениях и развитии цивилизации. К последним принадлежит написанная совместно с женой Еленой Сегал книга «Как человек стал великаном» — краткая история человеческой культуры с древнейших времён до Средневековья. Причём действительно с древнейших: Ильин и Сегал начинают даже не с первобытного человека, а с выхода наших далёких морских предков на сушу. Географически же их книга охватывает весь земной шар: здесь не только Египет, Греция и Рим, но и Византия, Русь, Китай, Австралия. 

Хотя антропология за без малого 90 лет ушла далеко вперёд, книга Ильина и Сегал не потеряла занимательности. Её лейтмотив — благотворное действие культуры: то, на что у животных уходили миллионы лет эволюции, человек благодаря своему уму и трудолюбию осваивал в тысячи раз быстрее. Книга полна пафоса преобразования: цивилизованный человек «заработал себе ум», справился с зимним холодом и ночной темнотой, научился говорить и записывать речь, изобрёл науку о числах, овладел земледелием и скотоводством, вывел небывалые в дикой природе сорта растений, приблизился к управлению атомной энергией — и, наконец, установил своё родство с природой, изучив её законы. Но в то же время он придумал эффективные способы порабощать других людей и искоренять другие культуры. Драгоценные ресурсы он тратил на праздные и жестокие развлечения. И часто он отступал от пути познания, впадал в разрушительное суеверие, изгонял и казнил лучших мыслителей и учёных — например Джордано Бруно, чьей историей книга заканчивается. Хотя Ильин и Сегал для развития цивилизации используют метафору лестницы, их же книга убеждает, что это скорее долгая, извилистая дорога, на которой встречаются и возвышенности, и овраги. «В то время как на одной стороне земного шара поля и леса прощаются с последними лучами солнца, на другой стороне утренняя заря уже предвещает его появление. Так было и с культурой». — Л. О.

Философ, литературовед и замечательный переводчик античной поэзии Яков Голосовкер видел разрозненные античные мифы как части единого грандиозного сюжета. «Сказания о титанах» — часть его большого замысла: изначально они должны были стать художественным приложением к научной работе о едином греческом мифе, но затем превратились в детскую книгу. Голосовкер не пересказывает мифы по связным источникам, как Кун, а восстанавливает утраченные сказания по крупицам. Поколение титанов, которые отличались «простотой чувств, прямолинейной честностью и гордостью, верой в прямую силу», Голосовкер открыто предпочитает поколению олимпийцев, пустивших в ход ради победы лукавство и коварство. Основное содержание его книги — истории о гибели последних титанов, с которыми сражались и олимпийские боги, и греческие герои. Жизнь до титаномахии — идиллия: «Бывало, в весёлое половодье, когда высоко вздымалась река и юный Ладон, выйдя по колено из вод, садился рядом с Атлантом, прислонясь спиной к склону Чудо-горы, и обнимал широко распахнутыми руками дубы и буки-великаны, — как смеялись тогда оба титана, Атлант и Ладон, под небом Счастливой Аркадии!» Жизнь после неё — то пространство постоянной борьбы, которое знакомо читателям по классической, «куновской» мифологии. Страстная книга Голосовкера не просто восстанавливает родословную божеств, но и объясняет, дополнительно поэтизирует их поведение. Например, горгона Медуза, которую мы привыкли считать ужасным чудовищем, которое справедливо убил Персей, — тоже титанида, и в страхе, который она внушает, отголосок древней правды: «Как весёлые грозы земли были прежде глаза титаниды. Но горе вошло ей в глаза. Удивились горю глаза, открылись широко, и окаменело в них горе. И всё, чем полна кровь титанов: лютость правды титановой — дикая вольность и гордость окаменели в том каменном горе». — Л. О.

Ольга Гурьян специализировалась на жанре исторической повести для юношества: среди её произведений — книги о Древней Руси, Древней Японии, феодальной Франции, беллетристические биографии Колумба и Ломоносова. Китаю посвящено несколько её книг: писательница вместе с мужем провела в КНР несколько лет и вместе с ним занималась коллекционированием китайского искусства. Полное название этой книги (прекрасно проиллюстрированной Ильёй Кабаковым) — «Повесть о Великой стене, о Чжэн-ване и Цзин Кэ, о двух сёстрах и о том, как поднялась буря». Её действие разворачивается в Китае III века до нашей эры — во время императора-объединителя Цинь Шихуанди, который, как многие диктаторы, ищет способа обрести бессмертие. 

«Повесть о Великой стене» примечательна не только поэтичным, метафорическим письмом, но и устройством нелинейного повествования. Основанное на китайских исторических хрониках и преданиях, оно резко переходит от одного героя к другому и порой действительно напоминает классическую китайскую прозу: здесь иначе (чем в привычной прозе о европейской древности) расставляются акценты, иное понимание самой линии героя, жестокие сцены ради детской аудитории не смягчаются. На первом плане книги Гурьян — не император, приказавший построить Великую китайскую стену, а герои (способные на очень неприглядные поступки) и персонажи, которые в исторической хронике были бы статистами. Кому-то из них судьба готовит долгие мытарства, кому-то смену участи, а кому-то и нелепую смерть. Вчерашний сановник может стать нищим, а названные братство и сестринство оказаться крепче кровных уз: приметы времени перемен. Кстати, многих злоключений в этой книге можно было бы избежать, если бы один из её персонажей, высокомерный и грубый тринадцатилетний мальчик, вёл себя повежливее. — Л. О. 

Эта книга, видимо, самый долгий проект Корнея Чуковского по времени от замысла до осуществления. Идею пересказать библейские легенды как исторические сказки предложил Чуковскому Горький в 1916 году — и тогда ничто не могло ей помешать. В разные периоды советской власти такая идея была или попросту немыслимой, или весьма сомнительной. К ней вернулись только в начале оттепели, разумеется, не ради религиозного воспитания, а ради культурного образования; ведь, как писал Чуковский, советский школьник может прийти в Пушкинский музей, увидеть слепки статуй Давида и, не зная библейского сюжета, задаться вопросами: «Чем же был замечателен этот Давид? Почему три скульптора, один за другим, поставили ему такие красивые памятники? Должно быть, он был знаменитый герой. Но в чём его геройство? Что он сделал? Какие подвиги он совершил? И чья голова у него под ногами — огромная, лохматая, голова великана? Что это был за великан?»  

В основу книги легли самые яркие ветхозаветные сюжеты. Чуковский привлёк к сотрудничеству большой авторский коллектив, в том числе своего младшего друга Валентина Берестова и писателя-диссидента Михаила Агурского, — впрочем, на самом деле тексты Агурского были написаны священником Александром Менем. Поучаствовал в написании книги и сам Чуковский. История книги быстро превратилась в историю безнадёжной борьбы с цензурой: достаточно сказать, что в одобренном тексте не фигурировали ни Бог (вместо него — «великий, всемогущий Ягве»), ни еврейский народ. Выглядит это временами просто странно: например, брошенные Навуходоносором в печь Седрах, Мисах и Авденаго спасаются, не славя Бога и не призывая всех живых существ славить Его (как в Книге пророка Даниила), а восхваляя природу: «Слава огню и ветру, / Слава зиме и лету, / Слава снегу и граду. / Слава ночи и дню!» Впрочем, и в таком виде книга показалась властям предосудительной, и в 1968 году, за год до смерти Чуковского, отпечатанный тираж был пущен под нож. Книга вышла только в перестройку, когда государственная антирелигиозность сменилась бурным возрождением религии. Не придя к читателям вовремя, она осталась литературным памятником, хотя с 1991 года её несколько раз переиздавали. Сегодня её интересно читать не только как опыт в искусстве иносказания, но и как попытку свести Библию к базовым мифологическим схемам, причём на такой эффект создатели, кажется, не рассчитывали. Ещё интереснее замечать проблески авторской фантазии, — например, в описании Ноева потопа возникают красочные детали: «Смыло волнами с горных вершин слонов. Они плавали и трубили хоботами, а львята карабкались к ним на спины», — а в вавилонском смешении языков звучит хлебниковское «Бобэоби». — Л. О.

26 июля 1951 года на раскопках в Новгороде участница экспедиции Нина Акулова обнаружила в щели между плахами деревянной мостовой XIV века свёрнутый кусок бересты. Находку приняли было за рыболовный поплавок, но заметили проступавшие сквозь грязь буквы. Это была первая найденная новгородская берестяная грамота — перечень доходов с нескольких деревень: беличьи шкурки, солод и зерно. Выяснилось, что средневековые новгородцы постоянно обменивались такими записками, а прочитав, просто выбрасывали их. Тексты сохранились благодаря тому, что их процарапывали заострёнными костяными и металлическими стержнями.

В своей книге Янин рассказывает о том, как археологи по обрывкам переписки восстанавливают историю целых семей и усадеб. Например, найденная в 1953 году жалоба крестьян на ключника оказалась адресована Юрию Онцифоровичу — знаменитому новгородскому посаднику, известному по летописям. А два письма, вложенные одно в другое, позволили предположить историю незадачливого гонца, который потерял корреспонденцию, так и не доставив её адресатам. 

По найденным грамотам можно проследить историю повседневной жизни средневекового города. Борис просит Настасью немедленно прислать ему слугу на жеребце и забытую дома рубашку. Микита делает Малании брачное предложение: «Пойди за меня — я тебя хочу, а ты меня» — и тут же называет свидетеля Игната Моисеева. Мальчик Онфим, живший в XIII веке, упражняется в написании азбуки и слогов, рисует всадников, поражающих врагов копьями, и изображает самого себя воином-победителем. 

«Я послал тебе бересту…» — история одного из крупнейших археологических открытий XX века и одновременно подробное исследование мира, в котором ещё тысячу лет назад люди покупали и продавали, судились, учили детей грамоте, влюблялись, ссорились и писали друг другу сообщения. — О. В.

Действие исторической повести Клары Моисеевой происходит почти четыре тысячи лет назад, в древнем шумерском городе Уре. Двенадцатилетний Сингамиль, сын царского писца, сбегает из школы — «дома табличек», где его побили за неровные строки и разговор с товарищем. Ученики здесь пишут на сырой глине тростниковыми палочками, предварительно размечая строки натянутой верёвочкой, а за дисциплиной следит специальный надзиратель — «владеющий хлыстом». Отец Сингамиля убеждён, что нет занятия почётнее писцового ремесла: без писцов невозможно управлять государством, вести торговлю и вершить суд. Однако мальчика привлекают не хозяйственные расчёты и долговые расписки, а сказание о Гильгамеше, которое отец переписывает по заказу царя Рим-Сина. Искренний интерес к истории о подвигах Гильгамеша и его дружбе с Энкиду заставляет Сингамиля учиться по собственному желанию.

Через историю двух друзей, Сингамиля и Абуни, Моисеева показывает, какое место занимала письменность в жизни древнего общества. Отец Абуни покупает будущий урожай ячменя, оформляя сделку на глиняной табличке с отпечатками ногтей продавца. Но песчаная буря уничтожает урожай, и, чтобы расплатиться с ростовщиком, торговцу приходится отдать сына в рабство. Сингамиль помогает другу освоить составление долговых расписок и торговых договоров: умение писать даёт Абуни возможность избежать самого тяжёлого труда и впоследствии выбраться из неволи. Письменность в повести — одновременно средство сохранения знаний, способ добиться общественного положения и инструмент власти. Именно на табличках фиксируются долговые обязательства, имущественные сделки и законы, определяющие судьбы людей.

Моисеева строит повествование на подлинных памятниках месопотамской культуры: шумерских мифах, хозяйственных документах, древних законах и школьных текстах. Герои знакомятся с устройством храмового хозяйства, торговлей, медициной и судопроизводством. Став храмовым писцом, Абуни подсчитывает, что больных рабынь выгоднее кормить и лечить, чем заменять новыми, и таким образом спасает десятки жизней. Но ему же приходится вести судебное дело об отнятии финиковой рощи у арендатора, чья большая семья живёт продажей урожая. Сингамиль тем временем отправляется в Вавилон переписывать законы Хаммурапи и обнаруживает, что провозглашаемая царём справедливость мало помогает беднякам. В конце повести он открывает собственный «дом табличек», решив заинтересовывать учеников древними сказаниями, а не бессмысленным переписыванием текстов. Интересно, что в его собственной школе тоже действует «владеющий хлыстом»: даже человек, на собственном опыте убедившийся, что любознательность сильнее страха, не всегда готов отказаться от привычных порядков. — О. В. 

Самая известная книга великого филолога (изданная в 1995-м, но написанная пятнадцатью годами ранее) — рассказ о том, как жила Древняя Греция, какой были её история и повседневность. Гаспаров не шутя называл «самым полезным, что я сделал по части Античности» именно эту книгу для детей. Как пишут Николай Гринцер и Михаил Андреев, она «своей «неслыханной простотой» воплощает самую суть подхода Гаспарова: то, что из уст любого другого античника было бы воспринято как упрощенческая «ересь», у него предстаёт естественным продолжением или даже пиком всего его научного пути». Гаспаров излагает греческую историю, опираясь и на предания, и на анекдоты, и (чем дальше, тем больше) на достоверную хронику, — и поясняет, что для греков такое сочетание было совершенно естественным: само представление о времени для них отличалось от нашего. Перед читателем проходят знаменитые полководцы и атлеты, поэты и философы, тираны и тираноборцы — но вместе с ними и обычные люди, свободные и рабы: мы посещаем их жилища, садимся с ними за стол и ходим в театр. Главное, что удаётся передать Гаспарову, — сам дух многоликого, всё время спорящего древнегреческого общества: дух, складывающийся из традиций, которые уходят корнями в мифологическую древность. При этом о греческих мифах в «Занимательной Греции» рассказывается очень мало: им Гаспаров впоследствии посвятит отдельную книгу — «Занимательную мифологию». В его трилогию детских книг об Античности входит и «Капитолийская волчица», излагающая историю Рима — которой Гаспаров был явно увлечён меньше, чем греческой, хотя для латинистики сделал не меньше, чем для элленистики. — Л. О. 

В отличие от многих авторов в этом списке, Сергей Седов — не профессиональный историк: он детский писатель, и его изложение мифов о Геракле рассчитано на маленьких читателей, которым Кун может показаться слишком тяжеловесным. «12 великих подвигов» написаны очень весёлым языком, почти всё завязано на диалоге и на динамике — чаще всего напоминающей о борьбе в цирке. Вот, например, описание победы над немейским львом: 

Вот смертоносные когти уже практически вонзаются в грудь героя. Но что это? В самый последний момент палица Геракла слетает с плеча... Короткий взмах и... Хря-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-ясь!!!!! Какой-то треск. Неужели палица сломалась? Нет, палица крепкая, сделана из ясеня. Это треснул львиный череп. А сам лев испускает последний вздох, рухнув к ногам героя. 

— Молодец, сынок! — утирает Зевс непрошеную слезу и гордо смотрит по сторонам.

А вот Геракл заставляет бога смерти Таната вернуть Адмету его почившую жену: 

Молча схватил Геракл бога за ногу, приподнял над головой и на камни швырнул ещё разочек.

Встал Танат еле-еле:

— Дрожи от страха, смертный человек! — закричал. — Перед тобой бог смерти, всесильный и безжалостный!

А Геракл: — Ну-ну... — сказал и провёл бросок через голову. 

Зевс тут всегда болеет за сына и по случаю очередного подвига закатывает пир на Олимпе, а хилый и трусливый Эврисфей, узнав об очередной победе, устраивает истерику или хлопается в обморок. Очень смешно. — Л. О.