На словарь Даля и сегодня иногда ссылаются как на высшую инстанцию, споря, «существует ли такое слово». Однако его изначальная цель была почти противоположной: не установление литературной нормы, а фиксация языкового разнообразия. Недаром в названии фигурирует словосочетание «живой язык». 

Даль начал собирать слова в 1819 году, ещё будучи морским офицером, не имея филологического образования, и продолжал это делать почти всю жизнь: как врач, чиновник, этнограф и писатель. В итоговых четырёх томах скопилось около 200 тысяч слов — в их числе диалектизмы и ремесленная лексика; нередко в статьи попадали пословицы, поговорки, приметы. Даль не хотел составлять нормативный справочник образованного сословия: его интересовал язык, звучавший в крестьянских избах и на ярмарках. Словарь незаметно превращается в этнографию: вещи и занятия, давно исчезнувшие из повседневности, остаются внутри языка. Сегодня главная ценность словаря Даля в том, что он показывает состояние русского языка до того, как разнообразие речи было сдержано рамками массового образования и печати. 

Идею словаря подал великий князь Александр Александрович, будущий император Александр III. Замысел грандиозен: собрать биографии всех сколько-нибудь известных деятелей русской истории в одном алфавитном своде. План обсудили на годичном собрании Императорского Русского исторического общества 1875 года: развёрнутую программу издания представил князь Александр Лобанов-Ростовский, известный генеалог, а академик Яков Грот настоял, чтобы во главе проекта стоял один ответственный человек, а не коллективная редакция — губительная, по его убеждению, форма руководства для любого словаря или энциклопедии. Первоначально словарь замышлялся скромнее — не больше шести томов, но даже за такую ношу никто не решался браться целых пять лет. Ключевая фигура появилась в 1879 году: один из учредителей Императорского Русского исторического общества Александр Половцев. Под его руководством план сильно разросся. В итоге до 1919 года успели опубликовать 25 томов. На полях архивного документа, определявшего критерии составления словаря, кто-то из позднейших исследователей красноречиво приписал: «теория — не практика».

Первым делом словарю требовался словник — его составление заняло почти семь лет и завершилось только в 1887–1888 годах изданием «Азбучного указателя имён русских деятелей» (около 60 тысяч персоналий). Указатель разослали для замечаний и дополнений в 117 учреждений и отдельным лицам — но, как пишет историк литературы Михаил Лепёхин, «за единичными исключениями, ответа или возврата словника РИО вообще ни от кого не получило»: образованное общество отнеслось к затее с полным равнодушием. Подбор авторов и написание статей начались лишь в 1889 году, после утверждения руководства для составления биографических статей. Половцев настаивал, что каждую статью должен писать лучший знаток предмета — принцип, полезный для отдельной статьи, но вредивший цельности издания в целом. Крупные фигуры получали статьи на десятки страниц (согласно архивному списку критериев, тексты о «самых замечательных деятелях» должны были занимать от 300 до 1500 строк), второстепенные — по две-три строки: для таких статей-заметок пользовались уже существующими словарями. 

Первый том («Аарон — Александр II») вышел в 1896 году, уже после смерти Александра III. За тридцать лет руководства Половцев, по подсчётам его преемника, из личных средств потратил на словарь больше 150 тысяч рублей. После его смерти в 1909 году редакцию возглавил великий князь Николай Михайлович, который добился ежегодного пособия от императора в 15 тысяч рублей специально на создание словаря (при Половцеве редакторский труд не оплачивался вовсе). Работа ускорилась, за следующие семь лет вышло ещё 11 томов. Но менее чем через полгода после выхода последнего изданного тома («Романова — Рясовский»), в январе 1919 года, сам Николай Михайлович был расстрелян. Вышедшие тома охватили государственных деятелей, военных, учёных, деятелей церкви и культуры, скончавшихся не позднее 1892 года. Довести труд до конца революция не позволила.

До Ожегова русская лексикография знала прежде всего огромные, многотомные, академические издания, вроде четырёхтомного толкового словаря под редакцией Ушакова — его издание растянулось на несколько лет. Сергей Ожегов, работавший под руководством Ушакова (и поучаствовавший в составлении четырёхтомника), предложил другое: однотомник, компактный настолько, что его можно держать на столе в школе, в редакции, в любом доме. Если Даль предлагал максимально полный архив речи, то Ожегов предоставил послевоенному обществу работающую модель современного литературного языка. 

Первое издание 1949 года включало около 50 тысяч слов и сразу вызвало волну споров: одни упрекали словарь в недостаточной современности, других раздражало присутствие церковной лексики, идеологи требовали более чёткого отражения советской действительности. Тем не менее при жизни автора вышло шесть изданий, и словарь быстро стал обиходным, узнаваемым по фамилии составителя: она превратилась в нарицательное обозначение нормативного словаря вообще (хотя с 1992 года «Словарь русского языка» печатали под двумя именами — Ожегова и продолжившей его работу Наталии Шведовой). 

Зачем одному писателю, пусть и главному русскому классику, отдельный четырёхтомный словарь? Ответ связан с особым жанром — словарями языка писателей. «Словарь языка Пушкина» стал одним из первых крупных проектов такого рода и образцом для последующих работ. 

Изданный Институтом русского языка АН СССР под редакцией Виктора Виноградова словарь описывает более 20 000 слов, встречающихся в художественных и публицистических текстах Пушкина, в его письмах и деловых бумагах, с указанием частотности, значений и контекстов употребления. Составители зафиксировали весь доступный лексикон: бытовые, служебные, официальные слова наравне с поэтическими. В результате язык одного человека превратился в объект, который можно исследовать статистически: сколько раз Пушкин употребил то или иное слово, в каких значениях, в каких жанрах. Такой словарь — огромное подспорье и для филологов, занимающихся статистическим анализом литературы, и вообще для литературоведов: редкость или частотность того или иного слова в авторском корпусе — всегда значащая деталь. В случае Пушкина это особенно существенно из-за того, что его — не без влияния того же Виноградова — считают создателем современного литературного языка.

У словаря Масанова почти детективная задача: установить, кто на самом деле написал текст. Псевдоним в русской литературной, журналистской и политической культуре XIX–XX веков был инструментом выживания: цензура заставляла подписываться чужими именами, подпольная печать требовала анонимности, партийная работа предполагала конспиративные клички, а газеты порождали десятки псевдонимов у одного и того же автора, чтобы не примелькаться под собственной фамилией. Причём псевдонимы эти могли состоять из одной литеры или трёх звёздочек, содержать сложную отсылку к реальному имени или шутку вроде «Сын своего отца». Масановский словарь выполняет громадную работу по установлению связи между псевдонимом и автором — причём в два приёма: сначала даётся список псевдонимов, а затем указатель авторов, где каждому приписаны все выявленные псевдонимы. Так мы можем узнать и кто скрывался за подписями «Не стыжусь» (Писемский) или «Unicus» (Горький), и какие псевдонимы выбирали известные литераторы: если Лев Толстой без особой фантазии помечал свои ранние тексты «Л. Т.» и «Л. Н. Т.», то у Чехова список занимает почти полстолбца — от общеизвестного «Антоши Чехонте» до «Прозаического поэта», «Гайки № 5 ¾» и «Акакия Тарантулова».

Иван Масанов начал собирать материалы задолго до революции и успел выпустить первый том своего словаря ещё в 1941 году, но публикацию прервала война, и учёный не дожил до окончательного варианта: он умер в 1945-м. Работу довёл до конца его сын Юрий Масанов. В 1956–1960 годах Всесоюзная книжная палата выпустила расширенное четырёхтомное издание под редакцией Бориса Козьмина.

Макс Фасмер, немецкий и российский славист, начал систематическую работу над словарём в 1938 году, в нацистской Германии, где любая культура, кроме немецкой, официально считалась второстепенной. Тем не менее он довёл труд до конца, издав его на немецком языке под названием Russisches etymologisches Wörterbuch. На русский язык словарь перевёл лингвист Олег Трубачёв, внеся существенные дополнения (и, между прочим, под давлением пуритански настроенных коллег выбросив обсценную лексику). Четырёхтомное издание вышло в 1964–1973 годах. 

Главное значение этого труда — не в отдельных занимательных этимологиях, хотя их там предостаточно, а в самом методе. Фасмер прослеживает происхождение русских слов через славянские, германские, тюркские, финно-угорские, иранские, греческие корни и показывает, что русский — как и любой хорошо развитый язык — никогда не был герметичной, самодостаточной системой. Он формировался через многовековые контакты, заимствования, перекрёстные влияния. Словарь Фасмера — один из памятников сравнительно-исторического языкознания, а «посмотри у Фасмера» до сих пор ходовой ответ на вопрос, откуда в русском языке взялось то или иное слово. 

СЭС — попытка уместить модель мира в один том: около 80 тысяч статей под общей редакцией Александра Прохорова, с картами, иллюстрациями, охватом всех отраслей знания. Первое издание 1979 года разошлось тиражом 1,2 миллиона экземпляров и таким же тиражом печаталось несколько лет подряд — суммарно за все переиздания к концу 1980-х вышло более 20 миллионов экземпляров. 

До появления интернета такой однотомник был для миллионов советских семей главным источником быстрой справки: от того, что такое фотосинтез, до того, кто такой Наполеон. Разумеется, это была советская модель. Зачастую сам язык определения не только объясняет понятие, но и помещает его внутрь марксистско-ленинской картины мира. Особенно заметно это в статьях об истории, политике, религии и общественных науках: например, капитализм здесь описывается как строй, который должен уступить место коммунизму. Но свести словарь к пропаганде означало бы пропустить главное. Рядом с идеологизированными статьями находился огромный массив естественно-научного, технического, географического и культурного знания. Сегодня СЭС стоит воспринимать как документ позднесоветской эпохи — для поиска фактов, конечно, есть другие инструменты. 

Первый том этого словаря вышел в 1989 году под редакцией Петра Николаева ещё в издательстве «Советская энциклопедия», за ним последовали второй (1992), третий (1994) и четвёртый (1999) тома. После смерти Николаева в 2007 году работу возглавил Борис Егоров, и в 2019 году, уже в издательстве «Нестор-История», вышел долгожданный шестой том — проект, начатый в позднем СССР, пережил распад страны и продолжает выходить силами филологов нескольких поколений.

Словарь охватывает более двух тысяч персоналий: не только признанных классиков, но и авторов второго и третьего ряда, издателей, критиков, литературных деятелей, чьи имена сегодня знакомы разве что специалистам. Составители словаря руководствовались и значимостью текстов, и активностью авторов в литературной жизни, и резонансом их текстов в критике. Они исходили из того, что в XIX веке, по словам Чернышевского, литература сосредоточивала почти всю умственную жизнь народа, а значит, вбирала в себя функции, которые в других странах давно перешли к отдельным дисциплинам. В результате мы видим более чем вековой коллективный портрет большого литературного процесса (который никогда не состоял только из избранных гениев). 

В отличие от академических энциклопедий, написанных коллективами авторов и стремящихся к нейтральности, словарь Руднева, включающий около 140 статей, от начала до конца написан одним человеком — лингвистом и семиотиком — и отражает его обширные научные интересы. В одном алфавитном ряду здесь соседствуют философия, психоанализ, лингвистика, семиотика, отдельные литературные произведения и явления массовой культуры. Для русского читателя середины 1990-х, только начинавшего осваивать западную гуманитарную мысль ХХ века без идеологических фильтров, книга Руднева играла роль первого связного путеводителя по этому материалу. 

Даль собирал и упорядочивал язык, который слышал вокруг себя. Валерий Мокиенко и Татьяна Никитина делают почти то же самое с языком государства, которое к моменту выхода книги уже перестало существовать. Изданный в Санкт-Петербурге в 1998 году 700-страничный словарь описывает советизмы, слова, идиомы, аббревиатуры, пословицы и лозунги, отразившие институты, идеологию, быт и повседневный юмор СССР, с иллюстративными цитатами из литературы 1920–90-х годов. 

Составители не ограничиваются нейтральной регистрацией устаревшей лексики. Каждая статья прослеживает судьбу слова после исчезновения обозначавшей его реалии: одни советизмы (вроде названий давно упразднённых учреждений) ушли вместе со своими предметами и превратились в чистые историзмы, другие обросли ироническими, разговорными смыслами уже в постсоветское время, третьи спокойно пережили распад страны и продолжают использоваться без всякой политической нагрузки. Финальный вопрос, который стоит задать по итогам этого чтения: может ли исчезнуть государство, если его язык продолжает жить в речи?