«Красным дьяволятам» в известном смысле не повезло. Великая, но слишком вольная экранизация — «Неуловимые мстители» — отодвинула литературный первоисточник на дальний план. Между тем это одна из недооценённых книг в каноне революционного романтизма и культурной антропологии советского детства. Классической — в отличие от текстов Гайдара — она не стала во многом потому, что описывала личную месть главных героев, тех самых «красных дьяволят», махновцам. 

Бляхин чётко понимал, что пишет одно из первых произведений о Гражданской войне, и создавал его как факт эпохи. Эта установка на историчность сама по себе крайне интересна: для увлекательности текст разделён на небольшие новеллы, что сближает его в том числе и с «Конармией» Бабеля. Повесть повлияла на жанры и канон революционного романтизма. Её герои подражают благородным индейцам и другим персонажам из приключенческой литературы, моделируя их поведение в реальности (и соотносят между собой «бледнолицых», «белых» и «зелёных»). Бляхин первым нащупал эту ставшую важнейшей советскую смычку между литературой и реальностью: культурные образцы призывали действовать напрямую. Обратной стороной была жестокость повести: всё-таки раньше герои-подростки не занимались тем, к чему призывали страницы «Красных дьяволят». Один из главных мотивов тут — месть. Современные автору критики упрекали его за такое обоснование действий: видимо, они ощущали в этом что-то чуждое социалистическому сознанию. Бляхин рискнул и ещё в одном аспекте, сделав ключевыми врагами махновцев, отношение к которым у советской власти в эти годы было всё-таки не совсем однозначным. — В. М.

Сегодня эта повесть Аркадия Гайдара, — впрочем, как и многие другие — нуждается в гораздо более сложном анализе, чем во время её появления. Написан «Р.В.С.» («Революционный военный совет») в самом начале формирования революционного канона, и роль автора в его создании трудно переоценить. Тема взросления подростка на войне (связанная и с мотивом молодости советской республики), пожалуй, главная в творчестве Гайдара. Кажется, что в этой теме, в самых разных её вариациях, Гайдар переосмысливал взросление детей в дворянской усадьбе и вступал в свой личный диалог с русской классикой — но, конечно, его сюжеты этим не исчерпывались.

«Р.В.С.», как и многие другие произведения, узаконивает революционное насилие, служащее главным средством инициации. Награды за участие в революционной борьбе символические, но важные: семья главного героя получает возможность добраться до Петрограда (правда, не до конца ясно, как она это сделает), а его друг переведён из деклассированных в «элемент, на факте доказавший свою революционность». Необычной эту повесть делает и жутковатое противопоставление, не потерявшее актуальности и сегодня: между насилием государственным и домашним (дядя героя-мальчика бьёт его и угрожает его семье). И справедливости ради: Гайдар никогда не считал этот текст «детским». — В. М.

«Макар-Следопыт» актуализировал уже в постреволюционном контексте важную ролевую модель, где подростки подражают героям Фенимора Купера и других писателей — причём переносят это поведение и в мирное время после Гражданской войны. С этой ролевой моделью связана и ключевая литературная игра эпохи: множество юношей и девушек, поверивших в революцию, читали приключенческую классику. Целое поколение писателей легитимизировало в своих текстах не только революционное насилие, но и участие в нём детей (хотя «Макар-Следопыт» далеко не такой жестокий текст, как произведение Аркадия Гайдара). Своеобразная утопичность повести связана с мотивом детства: только подростки могут поверить, что у них всё получится, и сыграть действительно решающую, пусть и неоднозначную, роль в борьбе за советскую власть. У «Макара-Следопыта» есть прямое продолжение — «Чёрный лебедь. Новые приключения Макара-Следопыта». В одной из его сюжетных линий «белополяки» готовят наступление на Киев, что дало автору повод грубо раскритиковать «Дни Турбиных» Булгакова. Первую и вторую части «Макара» разделяло всего пять лет, но в них уместилась последняя — на долгое время — неподцензурная эпоха советской литературы. После 1930 года Лев Остроумов не публиковался. — В. М.

Как ни странно, «Три Толстяка» — единственный детский текст эпохи, иллюстрирующий как бы в сказочной форме собственно революцию, то есть переход от одного государственного строя к другому. «Детский роман» показывает травматичный слом условного капитализма (Толстяки — заправилы-регенты при наследнике престола), на смену которому — в этом и заключается сказочный элемент — должно прийти сразу социалистическое общество.

Свои идеи в сказке Олеши высказывают самые разные герои из разных социальных классов (к примеру, в знаменитой сцене с тортом в зале у Трёх Толстяков, показанной глазами продавца воздушных шаров) — так детский роман становится политическим. Этот идейный пласт отсылает к революции, которая начинается ещё на уровне сознания. Сделано всё это на высочайшем художественном уровне, с постоянной сменой точек зрения и полными метафор деталями (подзорная труба доктора Гаспара «масштабирует» происходящее, раны от пуль «цветут розами»). При этом сказочность фона позволила Олеше уйти от свойственного революционному романтизму насилия. При многих реалистичных подробностях «Три Толстяка» могут восприниматься и просто как сказка о борьбе Добра со Злом — хотя в некоторых советских школах в 1930-е годы учеников просили сделать доклады о политической позиции разных героев романа. 

Ещё одна интересная особенность текста — внимание к механизмам. Образ куклы, которую заменяет живая девочка, предвосхищает будущие сюжеты об искусственном человеке и роботе. Олеша опирается здесь на мотивы немецкого романтизма, но развивает и актуальную для 1920-х тему превращения человека в подобие машины. Другое перевоплощение — Тибула — оказывается одним из первых в советской литературе размышлений о смене цвета кожи и о связанной с этим иллюзии освобождения. — В. М.

«Сказка» посвящена сакральной жертве во имя победы революции, причём её действие происходит уже после Гражданской войны. Гайдар одним из первых советских писателей обратился к теме детского подвига (который, кстати, почти не был представлен в классической русской литературе — в этом просто не было необходимости). Вряд ли сам Гайдар до конца осознавал последствия своего открытия: именно к образу Мальчиша можно возвести темы и мотивы детского насилия, самопожертвования, а главное — революции как бесконечной трагедии, где гибнет прежде всего молодёжь. «Сказке» и Мальчишу была суждена всесоюзная слава, лучшее свидетельство чему — многочисленные пародии. Нам же остаётся отметить стилистическое совершенство сказки и фольклорные (и не только) параллели: «Военная Тайна Красной Армии» соотносится с непроизносимой клятвой, о которой никто не должен знать, Мальчиш — с героями, приносящими себя в жертву, а его прозвище восходит к фамилии революционера-террориста (и гениального изобретателя) Николая Кибальчича. Фактически «Сказка» предсказала в сжатом виде всю советскую идеологию пионерии и комсомола. — В. М.

Книга «Как закалялась сталь» в СССР прославилась во многом благодаря незаурядной личности автора и его трагической судьбе. Роман автобиографичен. Николай Островский (1904–1936), как и его герой Павка Корчагин, — простой паренёк, комсомолец. Он учился урывками, а больше совершал подвиги в работе и боях. Он начал воевать в 14 лет, стал инвалидом в 18, в 23 потерял подвижность, в 26 ослеп. Дважды хотел покончить с собой, но нашёл в себе мужество жить и писать, чтобы оставить свидетельство о своей эпохе. Роман стал одним из краеугольных камней советской литературы и обязательной частью школьной программы. В коммунистических странах, например в Китае, он остаётся популярным и сегодня.

«Как закалялась сталь» — честная книга. Многое из того, о чём в ней рассказано, менее простодушный автор, вероятно, не стал бы выносить на суд потомков. Герой Островского не видит в жизни иного смысла, кроме борьбы за мировую революцию, и не допускает иной правды, кроме «генеральной линии» партии. Зато сейчас читатель видит, как безжалостно были пущены в расход молодость, честность, жар души Павки Корчагина, с каким холодным равнодушием он был отброшен партийными бюрократами, когда стал инвалидом. Герой продолжал бороться с болезнью и отчаяньем, стал легендой и примером для многих.

И вот что удивительно. Роман написан слабо и неровно, но две фразы Островского вошли в русскую культуру наряду со словами великих писателей: «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она даётся ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…» — О. С. 

Сейчас время выхода в свет «Кортика» кажется во многом символичным. Новый основополагающий советский миф — о Великой Отечественной войне и Победе — ещё не был разработан, а тексты о войне Гражданской быстро уходили в прошлое. На этом фоне повесть Рыбакова может читаться как своего рода подведение итогов, в том числе с проекцией на недавнюю войну. Есть в повести и неочевидный автобиографический мотив: в своё время писатель оканчивал старшие классы школы-коммуны, которую сформировали вернувшиеся с Гражданской войны комсомольцы — среди них были и учителя, и ученики.

Вокруг детективного сюжета (шифрованное послание в рукояти кортика должно помочь открыть какую-то тайну — что, кстати, перекликается с Военной Тайной Мальчиша-Кибальчиша) строится история взросления и принятия на себя ответственности. При этом Рыбаков не показывал насилия — однако не смог уйти от стереотипов в изображении белых. Впервые за долгое время выведя на сцену дореволюционного морского офицера, он сделал его только охотником за кортиком, к тому же пытающимся убить простого матроса.

Рыбаков открыл нечто вроде двойной оптики исторической прозы, которая меняет масштаб и делает Гражданскую войну не такой ужасной — особенно по степени разрушительного воздействия на детей. Приём интересный, но неоднозначный. В любом случае молодёжь на стороне красных и воспринимает реальность едва ли не как детектив — и вновь кажется, что Рыбаков изобретает это отстранение, чтобы не описывать насилие. Отличает «Кортик» и своеобразный историзм со множеством отступлений, уводящих даже в XVIII столетие. Всё это придаёт повести глубину, озадачившую советских критиков, которые увидели в «Кортике» «затушёвывание» перехода революционной России к социализму. — В. М.