В издательстве «Рутения» вышла антология «Неведомый мир» — сборник забытых рассказов о крестьянах до отмены крепостного права. Главный редактор книги — филолог Алексей Вдовин, тексты подготовлены Алисой Агеевой и Александром Кимом. Мы попросили Алексея Вдовина рассказать об антологии. 

Алексей Вдовин:

В книгу вошло 25 редких рассказов и повестей российских писателей конца XVIII ― первой половины XIX века. Среди них есть как всем известные (Н. М. Карамзин, В. И. Даль, М. Л. Михайлов, Д. В. Григорович), так и малоизвестные прозаики — Владимир Панаев, Фаддей Булгарин, Александр Протопопов, Фёдор Русанов, Евгений Гребёнка, Иван Кокорев, Илья Селиванов, Алексей Потехин, Александр Ф. Погосский. 

Мы отбирали тексты по двум ключевым критериям: во-первых, главными героями должны были быть крестьяне, а во-вторых, текст не должен был переиздаваться после 1917 года. Правда, есть пара исключений из второго принципа, но они в книге обоснованы. Кроме того, мы смотрели и на такой фактор, как занимательность сюжета. В конце концов, книга адресована современным читателям, которых нужно увлечь. Поэтому в нашей антологии много криминальных историй — о преступлениях в крестьянской среде той эпохи. Например, большая и трагическая повесть Потехина «Тит Сафронов Козонок» — о спившемся крестьянине-часовщике, который пускается во все тяжкие и случайно совершает страшное убийство приятеля. Есть даже протодетектив — рассказ Ильи Селиванова «Два трупа», о двойном убийстве, с настоящим расследованием и обнаружением преступника только в конце истории. 

Круг тем, впрочем, не ограничивается уголовными сюжетами. В томе много рассказов о любви, женитьбах и изменах. К примеру, в рассказе Михайлова «Ау» вернувшийся с петербургской трудовой «вахты» крестьянин-отходник обнаруживает, что жена родила ребёнка не от него. Разворачивается целая драма…

«Новое литературное обозрение» продолжает публикацию собрания сочинений Виктора Шкловского: недавно в продаже появился третий том «Ремесло» и только что в печать отправился четвёртый — «Быт». Как обычно в собраниях сочинений, выходящих в «НЛО», тексты здесь сгруппированы не хронологически, а тематически. Мы попросили одного из составителей этих томов филолога Валерия Отяковского рассказать, что в них вошло. 

Валерий Отяковский:

Собрание сочинений Виктора Шкловского — это большой проект издательства «НЛО», призванный по-новому взглянуть на одного из самых известных теоретиков, писавших по-русски. Шкловский прославился как создатель формального метода, автор нескольких хрестоматийных статей и ряда ключевых терминов, без которых сложно представить современный анализ литературных и кинотекстов. Эти достижения Шкловского большей частью относятся к 1910-м и 1920-м, хотя он прожил 91 год, из которых как минимум 75 лет активно что-нибудь писал. Хотя наше собрание и не претендует на полноту (Шкловский написал действительно много), мы хотим дать срез его важнейших сочинений из разных эпох и посмотреть на него под разными углами — не только как на теоретика, но и как на писателя, журналиста, критика, остроумца, автора потрясающих писем и колких афоризмов, наконец, как на одну из центральных фигур специфической советской культурной публичности.

Третий и четвёртый тома, которые выходят в 2026 году после нескольких лет перерыва в издании, называются «Ремесло» и «Быт». В первом из них дан как бы «университетский» Шкловский — то, что необходимо прочитать студенту, чтобы разобраться, что такое теория прозы в его изводе. Сюда вошли статьи из его центрального сборника статей «О теории прозы», а также ряд менее известных статей разных лет, развивающих те же проблемы и жанры. Кроме того, в книге дан свод работ Шкловского в жанре инструкций для начинающих писателей, советских пособий по креативному письму. По-моему, этот второй раздел особенно интересен, поскольку показывает, как Шкловский начала 1930-х пытается задать творческую парадигму дозволенного, как он пытается конвертировать свой полузапрещённый формалистский бэкграунд в нормативную текстотехнологию. Наконец, завершают том огромные «Повести о прозе», вышедшие уже в 1966-м, но включающие в переработанном виде большой корпус литературоведческих книг Шкловского, создававшихся на протяжении предшествующих трёх десятилетий.

Если третий том в основном хрестоматиен, то четвёртый том наверняка удивит даже взыскательных ценителей Шкловского, лично для меня это любимый том всего издания. Его основу составляют три книги рубежа 1920-х и 1930-х, в которых отразился социологический поворот и интерес Шкловского к так называемому литературному быту. Эти книги должны были составить основу будущей формалистской истории литературы, которая так никогда и не была написана, а сопровождает их целый ряд неизвестных небольших работ о разных проблемах книжности, советского канона и попытках построения «всемирной литературы» на основе социалистического проекта — несмотря на всю неудобность Шкловского как фигуры, его машина письма была привлечена и к этим центральным идеологическим проектам советской науки о литературе. Также в том вошёл мощный срез «бытовой» речи Шкловского: его газетные выступления в разных форматах, подборка писем и записи его остроумных высказываний по разным темам, сохранённые для нас его литературными секретарями.

Издательство «Лань» перевыпустило брошюру Владимира Маяковского «Как делать стихи?» — не столько лефовский вариант учебника поэзии, сколько уникальный документ поэтического самоанализа. О книге пишет редактор «Полки» Лев Оборин.

Лев Оборин:

«Как делать стихи?» — совсем небольшой текст. В эпоху примата коллективизма Маяковского всегда упрекали в индивидуализме — он же всегда эти обвинения старался отвергнуть. «Как делать стихи?» — название, вменяющее сформулированные поэтом правила всем. Но материалом служит глубоко индивидуальный метод — несмотря на верные «общие» замечания хоть о том, что стихотворение начинается с внутреннего гула, хоть о том, что поэту стоит иметь записную книжку, куда будут попадать мимолётные впечатления и созвучия, кирпичики для будущих стихов. 

Прежде всего «Как делать стихи?» — блестящая критическая статья: Маяковский не просто демонстрирует здесь свою поэтическую кухню, но и показывает её связь с политической реальностью, подвёрстывая к этой связи и свою текущую практику, и ранние вещи времён футуристических манифестов о «самовитом слове» (мысли о разнообразии рифмы Маяковский иллюстрирует собственными «У- / лица. / Лица / у / догов / годов / рез- / че» и «Угрюмый дождь скосил глаза. / А за / решёткой / чёткой…»). Он полемизирует сразу со множеством противников — и с подлежащей разрушению «старой поэтикой» (которую представляет, например, Гиппиус), и с многочисленными ремесленниками и шарлатанами, берущимися обучать поэзии, и с читателями, которые требуют: «Вы только разрушаете и ничего не создаёте! Дайте нам правила вашей поэтики!» Маяковский пытается ответить на этот запрос, но сразу объясняет, что правил нет, а есть практика — и что даже техническая грамотность делу не поможет: «Я не знаю ни ямбов, ни хореев, никогда не различал их и различать не буду. Не потому, что это трудное дело, а потому, что мне в моей поэтической работе никогда с этими штуками не приходилось иметь дело» (здесь он, разумеется, лукавит). Важен контекст — для Маяковского, поэта-марксиста, сугубо материалистический: от социального заказа («наличие задачи в обществе, разрешение которой мыслимо только поэтическим произведением») до бытовых условий работы, в числе которых — пишущая машинка, телефон, связь с редакциями газет и даже папиросы. «Поэзия — производство. Труднейшее, сложнейшее, но производство», — резюмирует Маяковский.

Иллюстрацией же к этому положению служит подробный рассказ о том, как создавалось стихотворение «Сергею Есенину», причём мотивация (борьба с предсмертным стихотворением самого Есенина, романтизирующим самоубийство) менее интересна, чем конкретные решения. Маяковскому удаётся показать, как техническое мастерство работает одновременно со вкусом, чувством уместности — в первую очередь в том, что поэт безжалостно отбрасывает: от фальшивого обращения «Серёжа» до пренебрежительного упоминания «баб» как есенинской темы. И обязательная яркость рифмы, и графика «лесенки» — всё получает здесь объяснение. Восхищает сложность этой работы. Так Шерлок Холмс говорил Уотсону на просьбу восстановить ход дедукции: «Мне было легче понять, чем объяснить, как я догадался. Представьте себе, что вам нужно доказать, что дважды два — четыре, — трудновато, не правда ли, хотя вы в этом твёрдо уверены». Сегодня, когда ЛЕФ стал историей литературы, а цели и ценности поэзии были определены десятками других способов, книжку Маяковского по-прежнему интересно читать как удивительный пример самоанализа. 

В «Альпине Паблишер» вышел том писем Достоевского к его второй жене Анне Григорьевне — и стал одной из главных удач издательства в этом году. В судьбе Достоевского Анна Григорьевна была добрым ангелом, и в письмах он поверяет ей сокровенные и глубокие волнения — этот корпус ценен не только для биографа Достоевского, но и для исследователя его стиля. По нашей просьбе о книге рассказывает заместитель главного редактора «Альпины Паблишер» Ольга Равданис. 

Ольга Равданис: 

История этого переиздания началась с книги писем Фёдора Михайловича, подготовленной и изданной Государственным издательством РСФСР в 1926 году. Первый раз она попала ко мне в руки в юности и произвела очень сильное впечатление: в частности, для моего неокрепшего ума стало открытием, что великий писатель может виртуозно использовать литературный дар для целей далёких от просвещения и прожигания сердец глаголом.

Перечитав эту книгу писем недавно, я поняла, что её просто необходимо показать коллегам. Так было принято решение о переиздании. Мы взяли для публикации не только сами письма, но и сопровождавшие их предисловие и примечания Николая Фёдоровича Бельчикова — замечательного литературоведа, археографа и текстолога, а также примечания к письмам, составленные самой Анной Григорьевной. Мы включили в книгу факсимиле первого письма Достоевского и наброска, сделанного писателем, оформили фрагментами писем переплёт книги, форзац и нахзац, выбрали для блока пухлую тонированную бумагу, чтобы, несмотря на объём более 600 страниц, книгу было удобно держать в руках, и вообще сделали всё, чтобы переиздание смотрелось максимально гармонично и прекрасно читалось.

Книга стала бестселлером. Но секрет её популярности, как мне кажется, не только, да и не столько в том, что в строках писем Фёдора Михайловича Анне Григорьевне обнаруживается многое из того, о чём сегодня говорят специалисты по психологии отношений: открытая лесть и скрытые манипуляции, элементы абьюза и прочие малоприятные, но очень интересные для рассматривания со стороны явления. А в том, что при всех отягчающих обстоятельствах — и в текстах писем это звучит очень громко и чисто — Достоевские искренне любили друг друга, и это сильное и честное чувство вело их через все сложности, помогая преодолеть и болезнь Фёдора Михайловича, и период безденежья (когда он всё-таки проигрался до нитки), и кризис отношений, и множество других проблем. И вот именно эта любовь, наряду с невероятной внутренней порядочностью, помогла Достоевскому победить пагубную страсть к игре. И всё постепенно наладилось. И закончилось хорошо.

Есть и ещё одна причина, по которой мы приняли решение о переиздании писем. Эпистолярный жанр — форма словесности, предполагающая полную душевную открытость, если речь идёт о переписке с близким человеком, то есть о письмах глубоко личных, являющихся неотъемлемым элементом бытовой коммуникации. Где ещё, как не в них, мы можем слышать настоящий голос Достоевского — не гения русской литературы, увековеченного в бронзе и на холстах, почитаемого всем миром, а человека, такого же, как мы с вами, обуреваемого понятными нам чувствами и имеющего свои слабые и сильные стороны. Письма Достоевского дают нам возможность лучше понять писателя и, как следствие, лучше понимать и мотивы поступков героев его произведений, и их характеры. 

К 90-летию Якова Гордина «Азбука» переиздала несколько его работ, уже ставших классическими, — в том числе «Русскую дуэль», подробное исследование этого феномена (или даже института), который стал неотъемлемой частью русской дворянской культуры XVIII–XIX столетий. Редактор «Азбуки» Алла Степанова рассказывает о книге, где под одной обложкой напечатаны сразу две работы Гордина. 

Алла Степанова: 

Весной 2026 года в издательстве «Азбука» вышла в свет книга Якова Гордина «Русская дуэль. Мистики и охранители». Яков Аркадьевич Гордин — замечательный петербургский писатель, публицист, историк. Сфера его научных исследований — русская история XVIII — первой половины XIX века. Мне трудно представить себе современного читателя, интересующегося вопросами отечественной истории, которому не были бы известны книги Якова Аркадьевича: они адресованы довольно широкой аудитории, написаны легко и доступно, но неизменно открывают неожиданный угол зрения на события, казалось бы, уже хорошо изученные, предлагают оригинальную авторскую концепцию, подкреплённую обширным фактическим материалом — архивными документами, свидетельствами очевидцев и т. д. Автор приглашает своих читателей вместе поразмышлять о прихотливом ходе исторических событий, о судьбах их участников — будь то Пётр I или Пушкин, царедворцы или декабристы. Для нас, коллектива издательства, сотрудничество с Яковом Аркадьевичем — это большая честь и ответственность. 

Под одной обложкой опубликованы две работы Якова Гордина. Первая из них — «Русская дуэль: Философия, идеология, практика» — издавалась не раз и пользуется большим успехом: по-видимому, привлекает сама тема дуэльных поединков, имеющая романтический ореол. В книге Якова Аркадьевича дуэль предстаёт как сложный культурный феномен. Ведь дуэль — это не просто способ разрешения конфликтных ситуаций, это способ, которым пользовались дворяне, защищая чувство собственного достоинства, — запрещённый законом, но порой остававшийся единственным выходом из положения. История русской дуэли (от эпохи Екатерины II, когда поединки получили распространение среди молодых дворян, до эпохи Александра III — времени угасания дуэльной традиции), знаменитые поединки, судьбы известных бретёров — обо всём этом рассказывается в книге. Но для её автора не менее важно осмыслить, насколько важное значение имела дуэль для русского общества, воспитывая в дворянстве понятие чести.

Вторая работа — «Мистики и охранители, или Дело о масонском заговоре» — служит «продолжением» разговора о дуэли, чести и благородстве. Пушкинская эпоха предстаёт здесь в несколько непривычном свете. Яков Гордин строит повествование вокруг любопытного исторического эпизода, относящегося к 1831 году, — доноса князя Андрея Голицына о заговоре ордена иллюминатов. Получив этот донос, где были названы имена даже приближённых императора, Николай I ужаснулся, потому что это был, по его словам, «донос на всю Россию». Этот эпизод очень показателен, поскольку демонстрирует сложную и беспощадную борьбу различных общественно-политических сил в России первой половины XIX века. Чем завершилась эта история — лучше узнать не из моего пересказа, а прочитать в книге.

Надеемся, что читателей порадует и оформление издания, которое снабжено вклейкой с редкими иллюстрациями.

Ещё одно переиздание «Азбуки» — книга Моники Спивак о Московском институте мозга, редкое историко-филологическое исследование, читающееся как детектив или триллер. Где ещё вы узнаете, в каком состоянии сейчас пребывает мозговое вещество Ленина или Маяковского? О книге рассказывает редактор переиздания Мария Нестеренко. 

Мария Нестеренко: 

Советская эпоха была богата на фантасмагорические проекты, Московский институт мозга, безусловно, один из них. Советский человек должен был стать подлинным венцом творения — и чтобы успешно «вырастить» его, учёные решили заглянуть в голову гениям. Среди «подопечных» института оказались Ленин, Маяковский, Андрей Белый и Эдуард Багрицкий. Помимо наблюдения за самим биологическим материалом, предполагалось подробное анкетирование родных и близких исследуемых. Так появился уникальный фонд, благодаря которому исследователи жизни и творчества героев этой книги могут узнать об их привычках, образе жизни, пристрастиях и т. д. Опираясь на архивные источники, Моника Львовна Спивак создала настоящий культурологический детектив, в котором пропадают и потом внезапно находятся целые архивы, а фантасмагорические проекты оживают, чтобы после застыть навсегда.

Повесть Натальи Баранской «Неделя как неделя» вышла в 1969 году в «Новом мире» и вызвала бурное обсуждение: в ней впервые был показан ежедневный, выматывающий быт советской городской женщины — внешне вполне благополучной, но страдающей и от множества неурядиц, знакомых большинству советских граждан, и от отсутствия помощи со стороны мужчин, в первую очередь мужа. Повесть Баранской доносит мысль о том, что ведение домашнего хозяйства — полноценная работа, которая женщине даётся в нагрузку к «обычной» профессии. Сегодня «Неделю как неделю» изучают — в том числе в западных университетах — как важный и ранний документ русской феминистской литературы. О повести говорит подготовившая её переиздание в «Носороге» Мария Нестеренко. 

Мария Нестеренко: 

Когда говорят о советской городской прозе, повесть Натальи Баранской «Неделя как неделя» незаслуженно забывают. Между тем это яркий её образец, балансирующий где-то между потоком сознания (вспоминается монолог Молли Блум) и вещами Трифонова. Пока герой «Обмена» осуждает свою жену за мещанство и терзается высокоморальными вопросами, женщины, такие же сотрудницы НИИ, пытающиеся строить карьеру, тянут на себе весь быт. По сути, это женский взгляд на так называемую двойную конструкцию, когда, отработав смену, женщина приступает к обслуживанию семьи. Но и помимо двойной нагрузки, в этой маленькой, компактной вещи поднимается удивительно много вопросов: репродуктивная политика, неустроенность быта, дефицит, плагиат. Наконец, это прекрасная проза, которая очень остро читается и сегодня. Удивительно, что, хотя эта вещь очень шестидесятническая, Баранская старше своих героинь на 30 лет — она принадлежит скорее к поколению 1930-х.