АСТ выпустило собрание ранних рассказов Леонида Андреева, составленное писателем Романом Сенчиным: сюда вошли вещи, которые сам Андреев предпочитал не переиздавать — и, по мнению составителя, напрасно. По нашей просьбе Сенчин рассказал о том, чем важны для него эти рассказы.

Роман Сенчин: 

Весной 2025 года в серии ЖИЛ издательства «Редакция Елены Шубиной» вышла биография Леонида Андреева, написанная Павлом Басинским. В книге упоминаются в том числе ранние произведения Андреева, которые не входили ни в прижизненное собрание его сочинений, ни в собрание, вышедшее в 1990-е. Я предложил издательству выпустить сборник ранних повестей и рассказов Андреева. Так осенью прошлого года появилась составленная мной и с моим предисловием книга «В холоде и золоте», названная по первому дошедшему до нас андреевскому рассказу.  

Не скажу, что это была какая-то сложная поисковая работа, — основой для книги стал первый том Полного академического собрания сочинений Андреева. Но в нём много сносок, вариантов, примечаний. В общем, там не чтение для души, а скорее материал для исследователей. Мы постарались сделать сборник, интересный для так называемого массового читателя.

Принято считать, что писатель Андреев явился неожиданно с рассказом «Баргамот и Гараська» в 1898 году, но публиковался он и раньше, а после успеха «Баргамота и Гараськи» многое из написанного браковал, прятал в ящиках письменного стола… Этот сборник, по моему мнению, показывает, как и из чего рождался великий русский писатель Леонид Андреев. 

В издательстве «ДА» вышел фундаментальный том автора второго авангарда, участника «филологической школы» Александра Кондратова, известного также как Сэнди Конрад. Книгу составили Валерий Отяковский и Виктория Власова, вступительную статью к ней написал Михаил Павловец, а научным редактором выступил Андрей Россомахин. Мы попросили команду, готовившую издание, рассказать о нём. 
 

Андрей Ромахин, Валерий Отяковский, Виктория Власова: 

При жизни Александр Кондратов (1937–1993) реализовался прежде всего в роли популяризатора науки: миллионными тиражами в СССР и за рубежом (в переводах от эстонского до японского) расходились книги автора, посвящённые достижениям лингвистики, океанологии, палеонтологии, кибернетики, дешифровке языков древних народов и другим темам. Куда меньше Кондратов был известен как деятель неофициальной культуры Ленинграда, поэт из круга «филологической школы», впоследствии также драматург, прозаик, переводчик.

Художественные тексты Кондратова почти не издавались при его жизни (единичные публикации, преимущественно в эмигрантских журналах), но и за последующие 32 года публикации крайне немногочисленны — самой важной из них стал целиком посвящённый ему спецвыпуск амстердамского академического журнала Russian Literature (2015. Vol. 78).

Нынешний сборник «ОТЫЩУ УБЕЩУР: археология авангарда», выпущенный в издательстве «ДА», — это первое за четверть века отдельное издание стихов Кондратова, а также первое научно подготовленное. Оно учитывает существующие исследования его творчества и предлагает новый способ говорить о его произведениях. Сборник рассказывает о том, как Кондратов эпохи ленинградского самиздата старался реанимировать творческие практики исторического авангарда: в книге опубликованы циклы, обыгрывающие тексты футуристов и воспроизводящие их поэтические приёмы. С каждым из «учителей» Кондратов выстраивает диалог по-своему: например, тексты, посвящённые Хлебникову, иногда почти центоны — собраны из хлебниковских творений; в цикле «Мои Маяковки» Кондратов обращается к биографическому мифу о «лучшем, талантливейшем поэте эпохи», у Северянина в цикле «Черноморская Северянина» заимствует модель словообразования, а у обэриутов в стихьесах «Ау, Обэриу!» берёт стилевую и жанровую оболочку. В сборник вошло более сотни текстов, в том числе поэтическая книга «Велимир», восемь циклов, несколько стихьес (жанроид Кондратова, совмещающий элементы пьес и стихотворений) и поэм (среди которых уникальная поэма «Укор сроку» (1967) в 500 строк — созданная к 50-летию Революции и представляющая собой палиндромный вариант хрестоматийной поэмы Маяковского «Хорошо!»). Многие тексты публикуются впервые.

Впервые же кондратовские творения получают обширный текстологический и интертекстуальный комментарий. Кроме того, в книге представлен обширный блок биографических материалов, в который вошли разножанровые автобиографии Кондратова, а также его письма художникам Евгению Михнову-Войтенко и Михаилу Кулакову, поэту Иосифу Бродскому, филологам Адольфу Урбану, Михаилу Гаспарову и Владимиру Альфонсову. В книгу также вошла подробная статья Михаила Павловца о кондратовском изводе неофутуризма и большой визуальный ряд (фотоснимки, автографы, обложки).

Огромное наследие этого Homo ludens ждёт издателей и исследователей. Хочется надеяться, что первое научное издание Кондратова станет фундаментом будущего «кондратоведения» и вернёт в читательское поле виртуозного экспериментатора и мастера слова.

В ереванском Common Ground вышло новое издание книги «Свободный философ Пятигорский». Это цикл лекций, прочитанных выдающимся философом в эмиграции, в 1970-е годы. Мы попросили составителя и комментатора книги — историка и писателя Кирилла Кобрина рассказать об этом 500-страничном собрании.  
 

Кирилл Кобрин:

У истории этой книги есть четыре сюжета; они хронологически последовательны, но синхрония отчасти присутствует тоже.

Первый сюжет: история советского эмигранта Александра Пятигорского, сорока четырёх лет от роду, востоковеда, домашнего философа, человека из буддийских кругов Москвы, близкого соратника и друга московско-тартуских семиотиков. Он оказался в Европе в 1974-м и, как почти всякий эмигрант, принялся искать работу, приработок, халтуру, что угодно, чтобы выжить. Ему предложили выступать на радио «Свобода» ^* «Радио Свобода» признано в России иностранным агентом и нежелательной организацией. ⁠ , он, конечно же, согласился, подработка всё не кончалась и растянулась больше чем на десять лет; впрочем, его голос звучал на волнах радио и позже, но уже в другом качестве и нерегулярно. Это были беседы — я другого определения этого жанра найти не могу — о религиозных учителях и философах прошлого, начиная от Будды, заканчивая (и звуча уже совсем в другую историческую эпоху) Маркузе и Лукачем. Формат — от 20 до 40–45 минут. Никаких радиоспецэффектов, кроме советских глушилок, конечно. Но глушилок в записях из архива, конечно, нет, их включали по ту сторону железного занавеса.

Второй сюжет: история человека, которого в 2000-е судьба занесла на радио. Изнывая от тоски политической журналистики, он попросил коллегу, ведавшую архивом, порыться в старых плёнках (да-да, именно плёнках), нет ли там чего баснословного — из легендарных, никем не слышанных записей Пятигорского. Нашлось больше 120 штук. Грех не затеять, как тогда модно было, «мультимедийный проект» — раз в неделю выкладывать на сайт одну беседу Пятигорского: в звуке, но в сопровождении собственного небольшого текста, который соотносился с темой философа. Нечто вроде неакадемического комментария. Сначала это делалось чисто из прагматических соображений: ну кто будет кликать на «Play» одинокого плеера, выставленного на интернет-странице с минимальным сопровождением? Требовались тексты — и я начал их писать. Раз в неделю. По одному короткому эссе. От Будды до Лукача и Маркузе. Впрочем, некоторые вводные сочинения я попросил написать мою тогдашнюю добрую знакомую Ольгу Серебряную: ну что я могу сказать, например, о мудрёном Хайдеггере ? ^* Один комментарий, о философии каббалы, написала Марина Эндель. ⁠ Это упражнение в писательской дисциплине длилось несколько лет, я успел покинуть прозрачные стены радио, наконец, в 2014-м всё кончилось. Мне казалось, навсегда.

Как бы не так. Третий сюжет. Ирина Кравцова (главред «Ивана Лимбаха»), перед которой я преклоняюсь, вдруг предложила мне собрать всё это. «Всё» — только тексты, конечно. Не больше и не меньше. «Не больше», значит, никаких аудиофайлов, книга же. «Не меньше» — не только тексты Пятигорского, но и мои. Насчёт бесед Пятигорского всё вышло как нельзя лучше — стараниями Фонда Александра Пятигорского аудио было расшифровано, тексты отредактированы. Оставалось сложить книгу, прочесть, вычитать, прочесть и издать. Первое издание «Свободного философа Пятигорского» вышло в 2015 году. Оно пользовалось успехом, но откликов в прессе было немного. 

Четвёртый сюжет. Владелец ереванского книжного магазина Common Ground Григорий Карельский в 2024 году пришёл к выводу, что нынешнее плачевное состояние нашего мира требует — нет, не срочного философского вмешательства, а благожелательного напоминания о возможности философской рефлексии, да и рефлексии как таковой. Григорий связался со мной и предложил переиздать «Свободного философа». Казалось бы, странно, кого всё это может сейчас интересовать? Однако после серьёзного размышления я сдался и принялся за дело. Важнейшим резоном согласиться было ясное понимание, что то самое плачевное состояние мира, о котором упоминалось чуть выше, этот новый, жестокий и страшный контекст нашей жизни заставляет увидеть по-новому и название книги, и исторические обстоятельства создания бесед Пятигорского, и уж тем более обнажает пропасть между временами первого и второго изданий. В общем, я подготовил книгу, а Григорий Карельский издал её в начале 2026-го.

Все четыре сюжета вместе и кратко. Александр Моисеевич Пятигорский (1929–2009), философ, востоковед, писатель. В 1974 году был вынужден эмигрировать, поселился в Великобритании, работал в Школе востоковедения Лондонского университета. Издание представляет собой пять циклов лекций о философии и философах, от Будды и Зороастра до Кёстлера, Кожева и Сартра, прочитанных в середине 1970‐х и в начале 1990‐х годов. Публикация каждой лекции сопровождается комментарием редактора‐составителя книги Кирилла Кобрина. 

Издательство «Бослен» совместно с музеем Льва Толстого выпустило необычную книгу: «Крейцерова соната» здесь публикуется вместе с тремя произведениями родных Толстого — двумя повестями жены Софьи Андреевны и рассказом сына Льва Львовича. Снабжённая предисловием Павла Басинского, эта книга позволяет с трёх сторон взглянуть и на проблематику «Крейцеровой сонаты» (за суровый подход к которой писателя многие упрекали), и на семейную драму, которая послужила поводом для создания всех этих произведений. О книге для «Полки» рассказывает её редактор Марина Тюнькина. 

Марина Тюнькина: 

Замысел издать «Крейцерову сонату» Льва Толстого в одном сборнике с двумя повестями Софьи Андреевны Толстой, «Чья вина?» и «Песня без слов», и рассказом Льва Львовича Толстого «Прелюдия Шопена» родился в Государственном музее Л. Н. Толстого. Он был осуществлён силами музейных работников, подготовивших ранее не публиковавшиеся рукописи к печати. Впервые в таком составе книга вышла в 2010 году в издательстве «ПоРог» и с тех пор не переиздавалась. Повести «Чья вина?» С. А. Толстой и рассказ «Прелюдия Шопена» Л. Л. Толстого непосредственно связаны с «Крейцеровой сонатой», так как являются прямым полемическим ответом на неё. Появление этого шокирующего с точки зрения светской морали произведения, в основе которого лежит евангельская мысль: «…всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем», всколыхнуло общество, и, естественно, реакция самых близких людей, особенно жены писателя, Софьи Андреевны, усмотревшей в супружеской жизни героев отголоски собственной супружеской жизни, была наиболее острой и болезненной. В повести «Чья вина?», не предназначавшейся для обнародования и напечатанной лишь через сто лет после создания, Софья Андреевна как бы повторяет историю, рассказанную мужем, но только с позиции героини — юной невинной девушки, вступающей в брак с мужчиной, который, по общепринятым нормам, «перебесился» до брака. Лев Львович в своём рассказе «Прелюдия Шопена», то и дело вступая в спор с отцом, говорит о пользе и даже необходимости ранних союзов. Повесть «Песня без слов», вдохновлённая увлечением С. А. Толстой композитором Танеевым, продолжает музыкальную и любовную линию «Крейцеровой сонаты». Безусловно, в художественном отношении гениальное творение Толстого и произведения его родных несопоставимы. Однако их объединение под одной обложкой хорошо объясняет, почему в 1890-е годы «всё смешалось» в доме Толстых, а также особенно ярко высвечивает точку зрения великого писателя и, как это ни парадоксально, подтверждает его правоту. 

Издательство «Пробел-2000» перевыпустило сборник стихотворений, написанных в последние годы жизни великим скульптором Вадимом Сидуром. Это собрание представляет, как подчёркивает автор предисловия Юрий Орлицкий, «настоящего поэта, а не художника, баловавшегося на досуге писанием стихов на случай». Мы попросили прокомментировать новое издание поэта и филолога Данилу Давыдова.  

Данила Давыдов:

Вадим Сидур, знаменитый в первую очередь как скульптор и художник, был и поэтом. В этом издании воспроизведена его книга стихов «Самая счастливая осень» 1990 года. Кроме того, в 2002-м в «Вагриусе» выходил его замечательный монтажный прозаический текст: «Памятник современному состоянию: Миф», с уточнением «первая часть». Как я понимаю, где-то в архиве лежит и вторая, но поскольку сын Сидура, Михаил, умер, непонятно, где теперь находится архив и кто наследник. В прошлом году вышла большая публикация тройного дневника, который в общей мастерской вели Сидур и ещё два скульптора — Владимир Лемпорт и Николай Силис (их вообще воспринимали в рамках андеграунда как такого трёхголового зверя-змея). Была и прекрасная книга его переписки со славистом Карлом Аймермахером. 

В общем, Сидур в целом был человеком словесным — и интересно, что стихи, которые от него остались, написаны только в конце жизни, в 1983–1986 годах. После двух инфарктов он уже не мог заниматься тяжёлым трудом — а его скульптурные конструкции требовали приложений серьёзной физической силы. Он в конце жизни занимался только графикой и писал вот эти стихи, которые можно воспринимать как дневник. Его жена и героиня его стихов Юлия Сидур писала, что поэзия для него была чем-то побочным — хотя и достаточно важным, чтобы быть зафиксированной на бумаге. А вот Юрий Орлицкий в предисловии к новой книжке говорит, что не верит в такое определение. Он считает, что у такого синтетического человека, как Сидур, не может быть «неважных» областей творчества.

Я, как ни странно, согласен с обоими. С одной стороны, да, перед нами важные тексты — иначе мы бы не воспринимали их как стихи. А с другой стороны, это всё-таки не ядро творчества Сидура. Я давно задумываюсь о природе литературного творчества художников — как, впрочем, и о художественном творчестве литераторов. Это огромная тема, много кто ей занимался, но всё равно многое там остаётся непонятым и требующим обобщения. У нас очень мало примеров, когда можно сказать о человеке, что он и художник и литератор в равной степени, что обе ипостаси для него центральны. Даже в случае абсолютного писательского профессионализма художника всё равно это «литература художника», ну и наоборот. И тут важно, что для Сидура ориентиром был русский авангард. Почти все футуристы так или иначе занимались визуальным творчеством — многие почти профессионально. Давид Бурлюк и Каменский выступали как профессиональные художники. Маяковский рисовал «Окна РОСТа», сотрудничал с Родченко. С другой стороны, Малевич, Кандинский, Ольга Розанова создавали литературные, и очень радикальные, тексты. 

Я бы сказал, что тут почти всегда — попытка экфрасиса, попытка перенести художественную картину мира в слова. Когда мы говорим, что литературное творчество художника маргинально по отношению к его основному делу, речь именно об этом. Перед нами не то чтобы любительство — нет, это вполне профессионально, но просто воспроизводит основную линию его творчества другими средствами. Это, мне кажется, касается и стихов Сидура. Он приносит гротеск, трансформацию человеческого тела в область поэтических текстов. Его стихи тоже очень физиологичны — и не только те, что прямо связаны с рефлексией над собственной болезнью. Они воспроизводят логику его однофигурных и многофигурных скульптур и графических работ. 

Конечно, любопытно, как такого рода поэтический язык может влиять на человека, который работает непосредственно в литературе. Единственным по большому счёту литературным учеником Сидура стал поэт Георгий Геннис. Своими гротескными стихотворными новеллами он реализует ту же модель мира, хотя сам изначально мыслит словесно. Иногда стихи Сидура, как ни странно, кажутся мне предтечами стихов Георгия Генниса. Он бы со мной не согласился, сказал бы, что я недооцениваю Сидура. Но я его вполне «дооцениваю»: мне кажется, что это значительные и яркие стихи, со своими устойчивыми стилистическими чертами. Там очень откровенный физиологизм, при этом не негативный, как у Генниса, где часто он имеет оттенок отвращения или ужаса. Сидур скорее принимает физиологическую реальность, заходя в область запретного говорения: речь не столько о сексуальности, сколько вообще о телесном низе, табуированном в «высокой культуре». Возможно, тут ещё один признак того, что он приходит извне поля литературы, где есть свои запреты, причём незаметные: о таком просто обычно никому не приходит в голову писать. 

Мне кажется, что появление таких посланцев из другого ряда всегда полезно и продуктивно для основного состава этого ряда. Это всегда точка преломления, точка приращения. Может быть, поэтому стихи Сидура так интересны — помимо того, что они просто хороши сами по себе. Это совершенно самостоятельная линия в русском свободном стихе позднесоветской эпохи.

Издательство Common Place переиздало повесть Михаила Пантюхова — совершенно забытого писателя Серебряного века, друга великих поэтов-декадентов. Но даже у них антиреволюционная повесть «Тишина и старик», изданная в 1907-м на деньги брата писателя, вызвала такое отторжение, что ни о какой литературной славе несчастному автору помышлять и не приходилось. Сегодня её вновь открывают для себя любители литературного морока, болезненности, фантасмагории. Издание предварено статьёй Романа Королёва, писателя и культуролога. По нашей просьбе он ещё раз коротко рассказал о том, чем замечательна книга Пантюхова. 
 

Роман Королёв:

Повесть «Тишина и старик» забытого дореволюционного литератора Михаила Пантюхова получила после своей публикации в 1907 году настолько разгромные отзывы, что её автор предпочёл затвориться от мира в Киевской психиатрической больнице, где и скончался в возрасте 30 лет (согласно неподтверждённой версии, не самая завидная эта судьба послужила для Михаила Булгакова одним из источников вдохновения при создании образа Мастера).

С тех пор на протяжении века с небольшим знание о существовании произведения Пантюхова оставалось достоянием предельно узкого круга филологической публики — до тех пор пока издательство Common Place не решило вернуть его читателям на радость всем ценителям хтонического в литературе, поклонникам декадентских шатаний Серебряного века и сомнамбулических персонажей Юрия Мамлеева.

Сюжет повести Пантюхова при желании можно описать одним предложением: влюблённые находят друг друга, но испытывают проблемы с тем, чтобы быть вместе, из-за не вполне адекватной родни невесты, а также нестабильного состояния психики, свойственной ей самой. На деле же при такой несложной сюжетной канве внутри этого произведения творится просто чёрт знает что: старик-куровод устанавливает тоталитарную власть над миром, комнату приходит снимать человек-обморок и не только городские улицы, но даже предметы мебели кажутся участниками направленного против человеческой свободы вселенского заговора. 

Как следует из данного им собственной повести эпиграфа, Пантюхов при написании «Тишины и старика» руководствовался гностическим желанием написать «мировую сатиру» (то есть сатиру на весь явленный человеку мир) — и, сколько может судить непредвзятый читатель века сегодняшнего, это в известной степени ему удалось.