В самый канун 2026 года вышло издание, уникальное не только по отечественным меркам: «Краткая история советской фантастики. 1917–1931» Алексея Караваева. Гигантский том альбомного формата с альбомным же подходом к оформлению и подаче (полтысячи полноцветных картинок на 240 мелованных страниц, яркая суперобложка с портретом подозрительно похожего на наркомвоена Троцкого красного профессора, отправляющего в межзвёздный эфир ракетопланы, работы культового уже книжного иллюстратора Сергея Шикина, а под суперобложкой — та же картина на ледериновом переплёте) издан и напечатан не в Китае и не в столицах, а в небольшом волгоградском издательстве «ПринТерра-Дизайн» тиражом 500 экземпляров, который разлетелся за месяц. Этому не помешали ни новогодние каникулы, ни предельно узкий канал распространения (через один-единственный маркетплейс), ни впечатляющая цена, почти целиком, по словам автора, который явно не лукавит, состоявшая из типографских затрат.

Назвать этот подход и пример беспрецедентным мешают только сам Караваев и его издатель. Потому что такой номер они проделывают уже в четвёртый раз. С 2017 по 2020 год «ПринТерра-Дизайн» ровно в таком же оформлении (разве что без полноцветной печати по ледерину) выпустила три книги автора цикла «Как издавали фантастику в СССР». 

Первая из них, «4 истории», состояла из безудержно иллюстрированных эссе о паре легендарных книжных серий («Библиотека приключений и научной фантастики» и «Зарубежная фантастика» издательства «Мир»), об истории публикации фантастики в журнале «Техника — молодёжи» и об эволюции советского научно-фантастического очерка.

Вторая, «Фантастическое путешествие «Вокруг света», рассказывала о более чем столетней многотрудной жизни знаменитого журнала.

Третья, «Назовём его «Всемирный следопыт», была посвящена куда более краткому и грубо оборванному существованию другого журнала, всё равно успевшего стать системообразующим для советской жанровой прозы.

Серия вывела изучение истории отечественной литературы на принципиально новый уровень, привела в восторг знатоков, удостоилась нескольких панегирических рецензий, при этом оказалась не слишком замеченной ни широким читателем, ни ценителями умных книг, ни академической средой. Такое отношение досадно, но совершенно не ново. Отечественная фантастика и фантастиковедение редко удостаивались всеобщего внимания. Малозаметность иногда помогала им выживать вопреки куда более серьёзным обстоятельствам.

Всякое литературное направление возникает как ответ на общественный запрос либо неявный и невнятный позыв коллективного бессознательного. В последнем случае проснувшийся разум спешит решительно отмежеваться от чудовищ, вызванных его же сном.

Литература и искусство в целом фантастичны с самого начала: они возникают чудом не в самом приспособленном для этого месте и времени, они исконно опираются на идеалистические, как принято было говорить в советскую эпоху, представления и они всяко уж представляют собой плод вымысла — fiction, этим всё сказано.

Термин science fiction (SF), который на русский принято переводить как «научная фантастика» (НФ), ровно сто лет назад ввёл в оборот (чуть в другом виде, scientifiction) отец-основатель НФ как массового явления Хьюго Гернсбек. При этом как не очень массовое явление НФ возникла, само собой, раньше — не во времена былинные, библейские или античные, конечно, и даже не в эпоху Просвещения или в рамках романтизма и готики, подаривших читателю солидный корпус романов, живописавших невозможных героев (лилипуты, императрица Пылающего мира и монстр Франкенштейна) в небывалых условиях (Атлантида, Лапута или Луна). Мифы, сказки и сказания о драконах и чудовищах к фантастике не относятся: их авторы исходили из правдивости и достоверности своего рассказа, они не придумывали ангелов, демонов и драконов, а описывали общепризнанную реальность.

Фантастика появилась, когда значимым элементом сюжета стал заведомо невероятный объект, условие или действие. Это нововведение обостряло драматургию, усиливая любое рутинное действие, но было игрой ума — до начала научно-технической революции, когда невероятное принялось распускаться в жизни на регулярной основе.

Научная фантастика стала ответом на НТР второй половины XIX века и описывала вполне обычного современника, жизнь которого меняют научно-технические, собственно, новации. Поначалу такие романы (Жюля Верна и его подражателей) были малоотделимой составляющей приключенческой литературы, просто с техническими прибамбасами вместо мистических или интриганских инструментов. А потом явился Герберт Уэллс. Он выдернул НФ из авантюрной условности и показал, как технологии, прорастающие сквозь постылый быт и скучную обыденность, ломают и рвут их навсегда. Реальность и размах угроз немедленно подтвердила цепочка войн — испано-американская, бурская, русско-японская, две балканских, — вылившаяся в Мировую.

И научная фантастика стала отдельным видом литературы. Остросоциальным видом, политизированным, выкручивающим до упора рукоятки настроек нормальной жизни, нагло обостряющим самые тупые и мягкие её стороны. В общем, классическим enfant terrible, которого проще или не замечать, или не выпускать из детской.

Так и поступили.

За несколько лет до смерти Уэллс в предисловии к переизданию романа «Война в воздухе» (1908) отметил, что лучшей эпитафией на его могиле было бы «О чём я вам и говорил. Дураки вы проклятые». Переиздание вышло в 1941 году.

«Я фантастику в детстве любил» — широко распространённая мантра, которая должна свидетельствовать не только о том, что теперь-то я её (а по факту и всё остальное) не читаю, но и о том, что столь давнее знакомство позволило если не изучить поджанр во всех причудливых изгибах, то по крайней мере представлять его общие очертания. Однако попытка уточнить особенно любимых авторов часто оборачивается натужным мэканьем, итогом которого становится: «Ну вот Жюль Верн, например».

С советской фантастикой дело ещё хуже: в коллективном мышлении она, наша старая добрая, сводится к двум авторам (Александр Беляев и братья Стругацкие как единый писатель) и нескольким сюжетным тропам (яблони на Марсе, роботы, коварные пришельцы и путешествие во времени), которые, что характерно, не слишком вдохновляли как названных авторов, так и большинство неназванных. Напрягшись, коллективное мышление вызовет на свою поверхность Кира Булычёва, Владимира Обручева и, возможно, Александра Казанцева, а список тем пополнит человеком-амфибией, Великим кольцом и Зоной убийственных чудес, вишенкой водрузив древнюю фразу: «Фантастика — то, что жулики пишут для идиотов». И закольцует воспоминание снисходительно-виноватым: «Я фантастику в детстве любило». 

Это не так уж плохо. Во-первых, советский детектив, хоррор и сентиментальный роман оставили по себе куда меньше воспоминаний. Во-вторых, любовь — это всегда хорошо. Кроме того, наша ситуация ничуть не уникальна: таким отношение к фантастике было везде и всегда.

Точнее, почти всегда. Многое изменилось в последние десятилетия, в первую очередь с подачи кинематографа и ТВ: почти до 1970-х в Голливуде гарантированным провалом считался любой фильм с космическими кораблями или обезьянами, а потом случились «Планета обезьян», «Кинг-Конг», «Чужой» и, главное, «Звёздные войны». Совсем многое изменилось в последние годы: теперь от половины до 90% самых громких фильмов и сериалов — патентованная фантастика, а авторы патентованно фантастических романов (достаточно упомянуть Дорис Лессинг и Кадзуо Исигуро) получают Нобелевку. 

Россия, что характерно, держится в мировом тренде: с выходом караваевского тома почти совпало вручение премии «Большая книга» Эдуарду Веркину за совершенно фантастический роман «Сорока на виселице», топовые авторы от Евгения Водолазкина и Марии Галиной до Веры Богдановой и Алексея Сальникова охотно признают себя фантастами и в любом случае последние лет пятнадцать Виктор Пелевин и Владимир Сорокин остаются единственными литераторами, каждая книга которых становится гарантированным событием национального масштаба — и эта каждая книга, как ни крути, фантастическая.

Диалектическое совпадение этого обстоятельства с приведённой выше мантрой забавно, но опять же не оригинально.

Советская фантастика провела большую часть почти 75-летней жизни в изоляции от зарубежной — временами абсолютной. Тем показательнее как следование общемировым практикам, так и отрыв от них.

Основной отрыв случился, естественно, на старте. Охваченная великой войной планета мечтала, как и предписано законами катастроф, о возвращении к норме — старой доброй довоенной. А Россия официально прокляла прошлое в полном объёме и объявила о наступлении принципиально новой эпохи: без классов, без денег, без собственности, без семьи, без религии, без границ, — словом, примерно без любых признаков примерно любой цивилизации. Короче говоря, это была эпоха химически чистой фантастики, отформатированной, правда, не в книжки, а в установочные статьи, выступления и декреты.

Впрочем, и более литературные формы вскипали повсюду, обуздываясь исключительно дефицитом бумаги. Многим удавалось обойтись и без неё, ведь видовые и жанровые границы в искусстве растворились первыми: токари писали стихи, а поэты — трактаты, легко перескакивая с польского или идиш на русский, из текста в графику, из очерка в синематограф, из театра в судебный очерк. И решительно отовсюду — в фантастику. Её в революционные годы сочиняли и маститые литераторы уровня Валерия Брюсова и Евгения Замятина, и учёные разной степени академичности, от Александра Чаянова до Константина Циолковского, и большевистские функционеры вроде Анатолия Луначарского и Алексея Гастева — но в основном, конечно, неопытные авторы, бурно откликавшиеся на любые призывы и конкурсы газет и журналов. 

Писали они в основном про войны и революции — происходившие в России, в Европе, в Африке, на Тибете, на Марсе, — а также про злые козни капиталистов, чудеса науки (в основном находящие боевое применение) и про светлое будущее, более-менее совпадающее с теоретическими выкладками вождей и более-менее пугающее. Искусство принадлежало народу, входной билет в ложу творцов был бесплатным. Не то что сшибить червонец либо прославиться, а просто на миг прильнуть к завтрашнему дню, иногда боевому, часто сытому и упорядоченному, но всегда чарующему, хотелось почти каждому истерзанному разрухой и обременённому творческими мечтаниями гражданину республики.

И не только гражданину. Фантастику на русском вдохновенно сочиняли и совсем не советские граждане, включая живых классиков-эмигрантов Алексея Куприна и Алексея Толстого, а также белогвардейского генерала Петра Краснова.

Подробно об этом периоде и рассказывает новая книга Караваева.

Краткое изучение вопроса заставит даже самого предубеждённого исследователя, отказывающего фантастике в праве считаться искусством, признать, что в Советском Союзе она развивалась и угасала неотрывно от литературных процессов, которые, в свою очередь, определялись процессами политическими (попутно и судебными).

Послереволюционный этап завершился чистками конца 1920-х годов. Из госструктур, с предприятий и, конечно, из редакций выгнали «бывших» (выходцев из дворян, купцов, священнослужителей, офицеров), оппортунистов (эсеров, анархистов, меньшевиков и большевиков-уклонистов) и «попутчиков» (лояльных работников неправильных взглядов и происхождения). Границы вернулись, стали частыми и непроходимыми, а пространство между ними — узким и подчинённым строгим правилам. 

Новый режим существования литературы был зафиксирован созданием Союза писателей (1934): отныне писать могли только его члены, и писать они могли в единственном формате — социалистического реализма. Описывался он невнятно, но общая идея была очевидной: у нас всё хорошо, а будет ещё лучше, а кто так не считает, тот враг, подлежащий уничтожению.

Подход был вполне фантастическим, поэтому большая часть книг, фильмов и картин на этом этапе держалась эстетики, характерной для раннесоветского палпа про огромные лаборатории, города-заводы, колосящиеся нивы, армады бомбовозов, серьёзных сталеваров, весёлых монтажниц, наивных инженеров, мудрых майоров госбезопасности и ушлых иностранцев, которые теперь, правда, были не журналистами или колеблющимися пролетариями, а сплошь шпионами.

Научной фантастике, у которой мейнстрим нагло украл сеттинг, лор и творческий метод, оставили две ниши: беллетризованных очерков о желательных достижениях советской науки, в том числе военной, и приключенческого детлита о победоносном применении этих достижений. 

Первое направление в 1930 году задал лично Луначарский, только что снятый с поста наркома просвещения и ставший главой Учёного комитета при ЦИК СССР: «Нам нужен, так сказать, плановый роман. Нам дозарезу нужно изображение того, как будет через десять лет жить человек в тех самых социалистических городах, которые мы строим». «Дозарез» быстро перестал быть фигурой речи, так что большая часть перспективных фантастов 1920-х эмигрировала в так называемый реализм и детлит либо вовсе перестала писать. В 1930-е в СССР был всего один профессиональный, то есть живущий исключительно на гонорары, писатель-фантаст — Александр Беляев. И он все эти годы ваял именно что скучнейшие картины жизни советских городов через десять лет, а заодно урезал и высушивал под новый стандарт «ближнего прицела» свои тексты прошлого десятилетия.

Яркими образцами второго, милитаристского, направления стали роман Петра Павленко «На Востоке» (1936, Красная армия громит Японию) и повесть Николая Шпанова «Первый удар» (1939, Красная армия громит Германию). Редкие отходы от стандарта кончались печально. Ян Ларри, в начале 1930-х переживший уничтожающую критику в связи с «чудовищным искажением перспектив развития советского общества», но сумевший восстановить репутацию познавательной биологической сказкой «Необыкновенные приключения Карика и Вали» (1937), в 1940 году решил вразумить вождей. В декабре 1940 года он начал высылать Иосифу Сталину анонимные письма с главами эксклюзивной, написанной исключительно для генсека, повести «Небесный гость», герой которой, марсианин XXI века, с удивлением узнаёт о тяготах жизни в благодатной советской стране. К четвёртой главе автора вычислили, арестовали и посадили на 10 лет (отсидел Ларри 15).

А Александр Беляев умудрился в 1941 году, после ряда занудных книжек «ближнего прицела», написать отчаянно поэтичный роман про летающего человека «Ариэль». Книга вышла в уже осаждённом Ленинграде. Практически весь тираж сгинул в печках блокадников.

Послевоенное десятилетие в фантастике было даже грустнее, чем в мейнстриме. Довоенные книги почти не переиздавались, новые были обязаны звать молодёжь во втузы. Торжествовали темы «ближнего прицела», посвящённые триумфу геологоразведки, тучным стадам и нивам как результату химизации и автоматизации, сибирскому гибриду ананаса и кедровой шишки, горизонтальному бурению урановых шахт и прочим техническим свершениям советского строя, которые вот-вот будут внедрены, но пока существуют только в воображении авторов. Авторов этих сегодня помнят только знатоки, хотя Владимир Немцов и Александр Казанцев не только издавались огромными тиражами до завершения советских времён, по мере необходимости переделывая старые тексты под новые идеологические требования, но и рулили издательскими (не допуская молодёжь к печати), а порой и общелитературными процессами (именно Казанцев на общемосковском собрании писателей 1958 года настоял на внесении в резолюцию требования о лишении Бориса Пастернака советского гражданства).

Из той эпохи, растянувшейся на 30 лет, старожилы припомнят ещё «Тайну двух океанов» Григория Адамова, ранние повести Ивана Ефремова и памфлеты Лазаря Лагина. Но всерьёз можно говорить только о текстах, опубликованных через 25–30, а то и 60 лет после завершения: например, Михаила Булгакова и Андрея Платонова. Это, конечно, совсем не НФ — но совсем НФ была старательно вычищена. Печатная история времён развитого соцреализма представляла собой выжженную и вымороженную полупустыню — которая, к счастью, всё-таки дождалась оттепели.

Советская фантастика знала два с половиной взлёта и множество жёстких посадок. Взлёт в начале 20-х случился благодаря нэпу. Как часть нэпа фантастический бум за несколько лет накормил страну, голодавшую не только физически, но и сенсорно, и как часть нэпа же был прибит в конце десятилетия, оставив не столько на развод, сколько на память четыре имени. Беляеву, Владимиру Обручеву и Алексею Н. Толстому, впрочем, пришлось быстро и грубо упростить свои оригинальные тексты в соответствии с требованиями новой эпохи. Александру Грину, умершему в 1932 году, хотя бы не довелось заниматься самоцензурой и переживать из-за посмертной уничтожающей критики. Фантастические повести Булгакова, а также роман «Мы» (1920) Замятина в СССР до последних его времён считали несуществующими.

Второй взлёт совпал с политической оттепелью и космическими стартами. Команду дала «Туманность Андромеды» Ефремова, журнальная публикация которой началась за девять месяцев до запуска первого спутника. К полёту Гагарина литературную орбиту уже освоили Аркадий и Борис Стругацкие, влияние и деятельное участие которых превратило советскую фантастику в мощное явление, интересное через тысячи километров и десятки лет. Плюс к этому люто изголодавшийся отечественный читатель получил невиданный доступ к зарубежной, причём вполне современной, фантастике, публиковавшейся сразу в двух сериях и составившей основу уникальной даже по мировым меркам «Библиотеки современной фантастики» (сероватые и розоватые томики 1965–1973 годов).

Оттепель завершилась вторжением в Чехословакию в 1968 году, марш к звёздам — гибелью четырёх космонавтов (в 1967 и 1971 годах) и поражением в лунной гонке (1969 год). Тут советскую фантастику и додавили. Единственная специализированная редакция в издательстве «Молодая гвардия» была разогнана, вместо хороших писателей стало принято издавать более идейно и социально близких, — как результат, неудобочитаемых. Фантастику в доперестроечное десятилетие печатали мало и преимущественно общеизвестную («Таинственный остров», «Человека-амфибию» и «Аэлиту» по трёхсотому разу) или скверную, всё остальное было в дефиците либо под запретом.

Третий взлёт обеспечила перестройка. Тут уже воспрянувшую фантастику прихлопнуть не успели: СССР умер раньше. Советским авторам и издателям, ставшим вдруг российскими, пришлось самим позаботиться о своём упокоении, всё глубже погрязая в формульных сюжетах, коммерческих сериалах, новеллизациях видеоигр и реваншистских фантазиях про «попаданцев» в прошлое. Впрочем, это совсем другая история.

Фантастиковедению доставалось не меньше, чем опекаемой прозе. Его не только гнобили, встраивали в узкие рамки то пролетарской литературы, то соцреализма, то технической революции, то детского научпопа, но и заставляли обосновывать существование — своё и опекаемых — цитатами из работ вождей и партийных программ, клеймить недругов и славить живых классиков. При этом вождь в любой момент мог оказаться не отцом, а сукою, цитата — вредным призывом, недруг — вечным другом, а живой классик — неживой старательно замазанной строчкой в справочнике. 

Литературоведение и художественная критика в таких условиях превращались в эквилибристику. И всё равно на этот шаткий путь вставали не только профессиональные критики и идеологи, но и писатели. Ефремов, Стругацкие, их единомышленники и ненавистники опубликовали десятки и не смогли опубликовать сотни публицистических текстов на вечные темы: «Что делать?», «Кто виноват?» и «Когда уже будет создан журнал фантастики?». 

Подавляющее большинство работ посвящалось, естественно, оправданию текущего момента и борьбе за выживание, в том числе с оппонентами. Исторические экскурсы предпринимались преимущественно для того, чтобы показать единственно возможную правоту своего, а не соседского подхода. Непонятных, неудобных и неприятных моментов полагалось избегать, так что слепых зон в обзорах было больше, чем прояснённых.

Особенно показательным выглядит пример 24-томной межиздательской «Библиотеки мировой фантастики», запущенной в середине 1980-х 400-тысячным тиражом ради смягчения острейшего дефицита жанровой беллетристики. 

Концепция серии родилась до старта перестройки и гласности, поэтому об отмене запретов или представлении новых названий и имён речи не шло — составили библиотеку исключительно переиздания, местами сокращённые. Советской фантастике 1920–40-х годов был отведён отдельный том, замечательно обошедшийся без фантастов. В книгу вошли урезанный роман Грина, главы из романа Леонида Леонова, повесть Константина Циолковского, а также рассказы Всеволода Иванова, Андрея Платонова и Вивиана Итина. О последнем составитель тома и комментариев к нему Дмитрий Зиберов сообщил самую малость: родился в Петербурге, с 1917 года начал пробовать себя в прозе, вступил в партию большевиков, работал в газетах, журналах и органах советской власти, «много сил и энергии отдал собиранию литературных талантов Сибири», «жизненный путь писателя закончился в 1945 году в Уфе». На самом деле Вивиан Итин в Уфе не умер, а родился, служил не только в советских органах, но и в русско-чешском корпусе и в американской благотворительной миссии Христианского союза молодёжи и Красного Креста — на территориях, контролируемых белыми. Но расстреляли его как японского шпиона — в Новосибирске в 1938 году. И почти полвека не вспоминали ни о нём, ни о его «Стране Гонгури», которая вообще-то считается первым советским фантастическим романом, потому что вышла в Канске за полгода до «Аэлиты» Толстого.

Включение текста и пояснений к нему в статусное и многотиражное собрание могло восстановить справедливость. Но составитель Зиберов и издательство «Правда», в котором вышел том, предпочли не только держаться ложной биографии, но и опубликовать роман в журнальной версии — как рассказ и под другим названием, не сказав про первенство ни слова.

Честные и довольно упорные попытки заполнять белые и слепые пятна предпринимались, например, «Уральским следопытом». Последние советские десятилетия свердловский журнал был всесоюзным маяком просвещения. Легендарный завотделом фантастики Виталий Бугров умудрялся не только публиковать лучших отечественных авторов, проводить регулярные викторины и связывать между собой разбросанные по стране клубы любителей фантастики (которые потихоньку заводились под реальную уголовку за распространение запрещёнки), но и публиковать обзоры интересных книжек, наших и заграничных, — а время от времени осторожно ступать в зоны удивительного, которое рядом, но запрещено. В статьях Бугрова я — как, подозреваю, и Алексей Караваев — и встретил впервые упоминания довоенных фантастических книг Итина, Сергея Заяицкого, Бориса Липатова, а также авантюрных романов, написанных в молодости проходившими совсем по другой части титанами вроде Ильи Эренбурга, Льва Успенского, Виктора Шкловского или Мариэтты Шагинян, лично мне известной сугубо по бесконечной «Лениниане» в школьной библиотеке. Бугров энергично привлекал к публичному просвещению и других, в основном региональных исследователей современной и старой фантастики: Игоря Халымбаджу (Свердловск), Владимира Борисова (Абакан), Геннадия Прашкевича (Новосибирск), Романа Арбитмана (Саратов).

Теперь эстафету принял Алексей Караваев (Липецк). 

Советские исследователи упирали на особость и пролетарский дух послереволюционной фантастики — в основном вынужденно: власть боевого модерна не оставляла шансов ничему старому-доброму. Весь прежний мир полагалось рушить или хотя бы разрывать до основанья, на котором строить совершенно новый мир с коммунальным счастьем и половым раскрепощением. Всякое повествование про рождение молодой литературы следовало начинать с чистого поля, выжженного гражданской войной и разрухой, — потому что ранее на этом поле царствовали мелкобуржуазные приключения, мистическая чертовщина и апологетика народного угнетения. На это поле, по официальной версии, и зашли с фронтов и из комитетов бедноты малоопытные, но старательные писатели и издатели, вооружённые передовым учением, крылатой мечтой и немножко маузером. На первых порах они, конечно, несли в редакции и массы чушь, не всегда прекрасную, но партия сказала, как надо, революционная масса объяснила, чего хочет, и дело пошло. Так и родилась Литература Мечты, совершенно не похожая на то, что было раньше и что существует за границей, зовущая молодёжь в фабричные училища, а массового читателя — в небесные сферы и светлое будущее.

Алексей Караваев убедительно доказывает, что на самом деле всё было не так. Воли партии на первых порах хватало только на запрещения и на срочное переиздание сумбурной утопии видного большевика Богданова «Красная звезда» (1908), до тех пор не снискавшей заметного интереса. Первую волну заметных послереволюционных текстов обеспечили не новички, а авторы, успевшие напечататься до 1917 года. Но самое главное — осмысленная издательская деятельность с накопительным эффектом началась только после того, как за неё позволили взяться профессионалам дореволюционной выучки. Они и дали читающей публике то, чего та хотела: давно любимое блюдо авантюрной интриги под новым революцьонным соусом.

Книгу про советскую фантастику Караваев открывает главой про фантастику дореволюционную — без лишних слов, названиями, описаниями и картинками показывая и доказывая, что ранняя советская фантастика была прямым продолжением фантастики Российской империи, которая, в свою очередь, была вполне очевидной частью фантастики европейской. Отсчёт отечественных фантастов, начатый с наполеоновского офицера Фаддея Булгарина, это только подтверждает.

Стоит отметить, что Караваев в явном намерении сказать кратко о многом и сосредоточиться на малоизвестном постарался обойтись без общедоступных подробностей, в том числе без писательских биографий и исторических событий, не касающихся литературного процесса напрямую. В основном (как в случае с Булгариным и другими знаменитостями) такие выпуски безболезненны для восприятия, но иногда игнорирование автором политического контекста типа внутрипартийной дискуссии, разгрома левой оппозиции и экспроприации экономики партией кажется этим самым волюнтаризьмом, оставляющим без объяснений внезапные погромы в литературном цеху. Но контекст и подробности опять же любой желающий восстановит одним тыком, а «Краткая история...» ценна другим.

«Краткая история...» ценна убедительной реконструкцией логики развития жанровой литературы, предложенной Караваевым: «Российская фантастика XIX века была изобретательна, тематически разнообразна и мало в чём уступала фантастике зарубежной. В начале века двадцатого она достигла своего пика. <…> Революция вычеркнула практически все её достижения… однако позже молодая советская фантастика формировалась, опираясь на богатую традицию, созданную поколениями предшественников».

Держалась эта традиция на журналах и издателях. Первые в мире журналы социальной фантастики и авантюрного жанра появились в России (соответственно, «Идеальная жизнь» в 1907 году и «Мир приключений» в 1909-м). А определяющими фигурами развития литературного масскульта в России с конца XIX века были Пётр Сойкин и Иван Сытин, ожесточённая конкуренция которых дарила читателю новые и новые имена и названия.

Революция и этап военного коммунизма заморозили любую вольную инициативу, но с объявлением нэпа развитие продолжилось почти с точки заморозки. Сытину, правда, хватило ума и чуйки не прыгать в издательские проекты с былым энтузиазмом (чему посодействовали два ареста), зато эстафету перехватил его редактор Владимир Попов. Сойкин же и его сотрудник и компаньон Яков Перельман вернулись к любимому делу с прежней страстью. Они создавали книжные серии, влезали в кредиты и долги, запускали журналы и альманахи, реанимировали подписку, проводили конкурсы, воспитывали новых авторов и художников, искали возможность публиковать запрещённых к распространению «бывших» и обеспечивали советскому читателю почти мгновенный доступ к заграничным новинкам.

Под заданный темп и размах приходилось подстраиваться и толстым журналам вроде «Красной нови» и «Красной панорамы», и главным госиздательствам типа «Недр» и «Молодой гвардии», и заграничным паблишингам, с согласия советской власти печатавшим советских же авторов в Риге и Берлине, и адскому количеству живопырок, гнавших выпуски «Красных Пинкертонов» по всей стране.

«Краткая история...» ценна деталями отраслевой экономики: какими тиражами выходили книги и журналы (от 200 шт. до 60 тыс.), какими были гонорары (постановление Совнаркома 1928 года определило минимальные ставки в 100 руб. за печатный лист «прозаическо-художественной литературы», 50 руб. за лист «перевода, не требующего редактуры» и 35 руб. — за «требующего»), в каком случае госорганы могли отобрать у частника дефицитную бумагу и подвинуть его очередь в типографии, срывая подписные обязательства (в любом). И особенно ценна «Краткая история…» описанием каждого более-менее серьёзного фантастического текста, опубликованного в СССР в заявленный период.

В позднесоветское время обзоры древней (да, впрочем, любой) фантастики воспринимались с завистливым раздражением, потому что найти обозреваемые тексты было категорически невозможно ни для кого, кроме пары-тройки счастливчиков, допущенных к архивам и спецхранам. Сегодня такого рода обзор воспринимается с жаркой благодарностью. Заметная доля упомянутых текстов доступна в электронном виде и, как правило, переиздана хотя бы микротиражом в коллекционной серии. Однако попытка познакомиться чуть ли не с любым из самых прославленных образцов заставляет сегодняшнего читателя вспомнить классическое предупреждение о необходимости держаться подальше от торфяных болот. И огромное спасибо Алексею Караваеву, исходившему эти болота вдоль и поперёк за нас. 

Автор «Краткой истории…» нашёл и внимательно прочитал все книги и каждый номер каждого упомянутого в исследовании журнала, отметив особенности издания (печать в три цвета, вычурный макет, очень плохая бумага, вложенный в книгу, изданную в 1920 году, вечерний выпуск газеты 1984 (ну да) года и т. д.), вкратце пересказав наиболее выразительные сюжеты, отличительные черты и полезные в повседневной жизни детали вроде: «Злоумышленники привязали Пинкертона животом к дулу заряженной пушки, подожгли фитиль и ушли. Нат откусил себе кончик языка и выплюнул его, погасив горящий фитиль. Смерть отступила, зло было неизбежно наказано, а язык врачи приделали на место». Всякий раз Караваев указывает на фантастическое допущение, применённое в тексте, и на его соответствие, если это важно, текущим политическим требованиям.

Допущения в большинстве случаев довольно однообразны: фантастические лучи, радиовойны, безумный профессор, Атлантида или иной затерянный остров, злобные шпионы, мировая революция, добивающая остатки капиталистической гидры на Земле и на Марсе, или очередной путешественник во времени, обозревающий счастливое будущее, в котором лысые одинаково одетые потомки летают по стоэтажным домам, питаются пилюлями, пафосно говорят о созидательном труде и почти не работают.

Политические требования выполнялись в меру понимания, поэтому герои и сюжеты столетней давности радикальны иной раз до жути, которая пробирала самых опытных редакторов. Караваев цитирует внутреннюю рецензию на первую версию (1927) романа «Eozoon (Заря жизни)» Михаил Гирели (про оплодотворение дочери голландского миллионера стаей двуполых обезьян на Суматре как первый шаг к возрождению Божественного человека): «Роман идеологически вреден, не имеет связи с современностью и должен быть запрещён». Старшему сыну рецензента было тогда полтора года, до рождения младшего оставалось шесть, а звали автора отзыва Натан Стругацкий.

По мере того как фантастический поток приобретал размах и регулярность, авторы и редакторы прокачивали скиллы, не всегда, правда, пригодные для жанровых изданий: из Александра Беляева, начинавшего вообще-то с пересказа заграничных сюжетов (роман «Остров Погибших Кораблей» (1926) — просто новеллизация американского фильма «The Isle of Lost Ships» (1923), а популярнейшая история про Ихтиандра и Гуттиэре (1928) — ремейк повести Жана де ля Ира «L'Homme Qui Peut Vivre dans l'Eau» (1909), на русский переведённой как «Иктанэр и Моизэта» (1911)), удалось быстро выковать единственного профессионального научного фантаста советской страны, а вот Андрей Платонов и Михаил Булгаков подобной чести технично избежали.

Для любого сунувшегося проверить вполне убедительным выглядит основной вывод автора: у нас была любовно и старательно подготовленная стартовая площадка, с которой должны были отправиться, набираясь мастерства, как сюжетного, так общелитературного, эскадрильи беллетристов. Их сбили на взлёте. Советская межвоенная фантастика родилась одновременно с американской — специализированный журнал («Всемирный следопыт», 1925) Попов создал даже раньше, чем это сделал Хьюго Гернсбек (Amazing Stories, 1926). Дело Гернсбека подхватил и развил Джон Кэмпбелл, в 1938 году запустивший журнал Astounding Science-Fiction. Из него вышли Айзек Азимов, Роберт Хайнлайн, Клиффорд Саймак, Лайон Спрэг де Камп, Теодор Старджон, Альфред Ван Вогт и, в общем-то, вся англо-американская фантастика золотого периода.

В СССР в 1938 году были расстреляны Итин и писавшие фантастику Бруно Ясенский, Андрей Иркутов, Вадим Никольский, Глеб Алексеев, партийный куратор издательских проектов Владимир Нарбут и главный большевистский идеолог Николай Бухарин, с подачи которого писатели и издатели пытались «перещеголять всякого Пинкертона по интересности фабулы», а отлучённый от профессии Сойкин умер в Пушкине после очередного недолгого ареста. Ещё полтора десятка писателей и издателей были убиты или умерли в лагерях годом раньше или парой лет позже. Некоторым, как Липатову, Ларри, Сергею Боброву и Михаилу Зуеву-Ордынцу, повезло дожить до освобождения. Отдельный урожай собрала война: в январе 1942 года в оккупированном Пушкине же угас от голода Беляев, через неделю в Москве погиб в ДТП Попов, через месяц в ходе эвакуации из блокадного Ленинграда умер от обморожения Натан Стругацкий, ещё через месяц в Ленинграде скончался от общего истощения Яков Перельман, месяц спустя — Николай Муханов.

«Краткую историю советской фантастики. 1917–1931» завершают два приложения. Первое, «Сбитая эскадрилья», состоит из кратких биографий репрессированных фантастов, второе, «20+10», представляет собой список текстов той поры, который позволит оценить размах и потенциал ранней советской фантастики. «Завидуем внукам и правнукам нашим, которым суждено видеть Россию в 1940-м году — стоящею во главе образованного мира, дающею законы и науке и искусству и принимающею благоговейную дань уважения от всего просветлённого человечества; второй век русской литературы, — сердце наше говорит нам, — будет веком славным, блистательным… Движение, данное один раз, не остановится, и время только будет ускорять его полётом своим», — писал Виссарион Белинский веком раньше.

Сердце не обманешь.

История авантюрной литературы в Советском Союзе шла от трудного и невозможного рождения до «Великого вымирания» — так Алексей Караваев назвал истребление жанра и его носителей к началу 1930-х, — чтобы лет через 15–20 снова восстать из пепла. Из пепла, а не сора росли свежие цветы. Стыда они не знали, но помнили, чем был этот пепел.

В куче советских книжек, в которых действовали подростки двадцатых годов, в том числе выросшие, упоминаются пещера Лейхтвейса, Нат Пинкертон, всемогущие радиолучи и другие реалии и герои журналов, книжечек и выпусков без обложек. Для детей юной республики они были дороги почти как хлеб. Дети быстро поняли, что важное не бывает без интересного. 

«Краткая история…» Караваева убедительно демонстрирует, что это и есть традиция и норма, к которой возвращается литпроцесс, как только его перестают пытать и убивать. Норма часто неказистая и, конечно, очень варварская, особенно на первых порах, но по-другому не получается. Зато изобретение велосипеда может одарить неплохой телегой, которая в умелых руках зафырчит и поедет без лошади. Если умелость рук, конечно, направлена не на рисование шашечек. Такое понимание нормы долго и старательно истреблялось, заменялось серьёзным, важным и идеологически выверенным. Живых писателей добивали, как фантастов, как Николая Олейникова или Даниила Хармса, травили, как Булгакова и Платонова, или вынуждали переключиться с романов на занудные очерки, как Беляева, которого предварительно заставили переписать ранние повести казённым слогом. Но выросшие дети помнили те повести, цитировали их, говорили и писали своё, исходя из сформированных теми повестями представлений о прекрасном, и занимали должности, позволявшие вернуть к жизни вроде как сгоревшие рукописи и истлевшие в спецхранах стопки.

Значит, нужные книги.

Второй том, над которым работает Алексей Караваев, посвящён текстам и событиям 1932–1956 года. 

Дождёмся.