Чуковский вспоминал, как начинался «Крокодил»: его старший сын Коля получил болезненную травму, его повезли домой на поезде, и, чтобы отвлечь ребёнка от боли, отец просто начал рассказывать ему сказку в стихах: «Жил да был / Крокодил…» Конечно, «Крокодил», после которого знаменитый критик стал знаменитым сказочником, был не просто импровизацией: в него вшито много отсылок и цитат (наверное, самое узнаваемое — ритм лермонтовского «Мцыри» в рассказе Крокодила о том, как звери живут в неволе петроградского зоопарка), а сюжет — победа юного героя над хтоническим гадом — вообще архетипический. Но и язык, и стих сказки оказались невероятным новшеством по сравнению с безнадёжно ковылявшей в хвосте классических романтических ритмов старой детской поэзией: получается, что революция в детской литературе совпала с революцией исторической. Кроме того, после «Крокодила», а затем «Доктора Айболита» экзотические животные стали постоянными героями и советской детской литературы, и советской мультипликации. 

За «Тараканищем» закрепилась слава политической сказки — особенно потому, что в усатом диктаторе впоследствии угадывалась карикатура на Сталина, хотя написана эта вещь была задолго до начала его единоличного правления. После упоительного вступления-«нелепицы» («Ехали медведи / На велосипеде, // А за ними кот / Задом наперёд…») тон резко меняется, и звери становятся жертвами тирании Тараканища, который угрожает им гибелью, а потом доходит до крайней жестокости: «Принесите-ка мне, звери, / ваших детушек, / Я сегодня их за ужином / скушаю!» Все попытки организовать сопротивление тщетны: «Мы врага бы / На рога бы. / Только шкура дорога, / И рога нынче тоже / не дёшевы», — перед нами портрет испуганных обывателей, самые смекалистые из которых просто «подхватили чемоданы / и скорее со всех ног / наутёк». Спасение приходит извне: воробей, который просто-напросто склевал таракана, прилетает «из далёких из полей», то есть извне тоталитарного и вообще политического контекста. Примечательно, что безвольные звери, только что кланявшиеся Таракану, после его кончины тут же организуют помпезный культ Воробья — его описанию посвящена едва ли не четверть текста. Да, это действительно страшная сказка.

Написанный одновременно с «Тараканищем» «Мойдодыр» — пример не столь уж частой у Чуковского назидательности. Стоит, впрочем, вспомнить, что 1920-е с их эпидемиями тифа и холеры — время вполне уместной пропаганды гигиены (в ней примет участие и Маяковский). Как всегда в сказках Чуковского, тут вначале происходит великолепный кавардак: «Утюги за сапогами, / Сапоги за пирогами, / Пироги за утюгами, / Кочерга за кушаком — / Всё вертится, / И кружится, / И несётся кувырком». Это вещи убежали от своего неумытого хозяина, но затем появляется «Великий Умывальник, / Знаменитый Мойдодыр, / Умывальников начальник / И мочалок Командир» — и магическим восклицанием «Кара-барас!» призывает щётки, мыло и мочалки, бросающиеся за грязнулей в погоню. Появляется, между прочим, и Крокодил из одноимённой сказки. В финале восстановлены чистота и порядок — перед нами, пожалуй, самая «нормативная» из сказок Чуковского. 

С «Мухи-Цокотухи» начались злоключения сказок Чуковского: советская цензура объявила муху переодетой принцессой, а комара переодетым принцем. Вскоре запрет был снят, но борьбу с «чуковщиной» официоз по-прежнему считал своим долгом. Критики и педагоги жаловались на «противоестественность» брака между этими двумя насекомыми. Всё это не мешало огромному успеху «Мухи» у детей: классический мифологический и сказочный мотив «девы в беде» Чуковский обыгрывает замечательно звучным и разнообразным стихом — от описания мучений, которым злодей Паук подвергает бедную Муху, действительно страшно, но всё искупает финальный праздник — и именины, и свадьба одновременно. «Веселится народ — / Муха замуж идёт / За лихого, удалого, / Молодого Комара!» «Должен сказать, что когда в сказке дошло дело до танцев, то я, 42-летний, уже седеющий человек, стал танцевать сам», — вспоминал Чуковский.

С короткого диалога в начале «Телефона» часто начинается знакомство со сказками Чуковского и вообще с детской поэзией: «У меня зазвонил телефон. / — Кто говорит? / — Слон. / — Откуда? / — От верблюда. / — Что вам надо? / — Шоколада». Автор здесь не просто на связи со своими героями — он решает все их проблемы, от совершенно вздорных («Неужели / В самом деле / Все сгорели / Карусели?») до весьма серьёзных: Бегемот провалился в болото и нужно его спасать. Вскоре Чуковский передоверит спасение зверей Доктору Айболиту.

В «Федорином горе» Чуковский повторяет фокус «Мойдодыра» (вещи убегают от нерадивого хозяина), но сделано это с бо́льшим блеском: по воспоминаниям автора, ему нужно было, чтобы у всякой вещи был свой голос, выделяющий её в бегущей толпе. «Бойкая и легковесная кастрюля пронеслась лихим четырёхстопным хореем мимо отставшего от неё утюга» (которому приличествует тяжеловесная сверхдактилическая рифма: «Утюги бегут покрякивают, / Через лужи, через лужи перескакивают»), блюдца и стаканы звенят, стол бежит еле-еле, вразвалку. Весь этот ритмический хаос представился Чуковскому после дня, проведённого в компании незнакомых детей, игра с которыми вылечила его от приступа уныния. Соответствует этому светлому настроению и конец сказки, в котором вещи очищены и ухожены, а исправившаяся старушка Федора угощается чаем из самовара. 

Доктор Айболит впервые появляется у Чуковского в пересказе «Доктора Дулитла» Хью Лофтинга, выполненном в 1924-м. Затем он становится персонажем «Бармалея» (пытается спасти от злодея маленьких Танечку и Ванечку), а в 1929-м удостаивается собственной сказки. Вначале Айболит — классический деревенский доктор, лечащий всех подряд от всего подряд («Приходи к нему лечиться / И корова, и волчица, / И жучок, и червячок, / И медведица!»). Затем он превращается в эпического героя, который ради спасения африканских зверей (тоже от всего подряд) готов переплыть бурное море и штурмовать высокие горы. Разумеется, ему — как принято в народных сказках — помогают животные: слава о добром враче, похоже, распространилась по всему земному шару. В «Истории моего Айболита» Чуковский рассказывает, каким трудом далась ему эта сказка («Мне нужны были четыре стиха, и ради них я исписал мелким почерком две школьные тетрадки») — чтобы в итоге получилась вещь удивительной лёгкости. Спустя ещё несколько лет Чуковский создаст новое прозаическое переложение «Доктора Дулитла» — «Доктор Айболит». Двух «Айболитов», к сожалению, часто путают.

Публикация последней сказки Чуковского пришлась на мрачный 1946-й, когда вышло ждановское постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград» и над советской литературой, в том числе детской, вновь нависла тень сталинской полицейщины: сказку принялись шельмовать, публикацию остановили. Переработанный «Бибигон» вышел только через десять лет. Герой сказки — маленький человечек Бибигон, храбрец и хвастун родом с Луны. Он живёт на даче Чуковского в Переделкине, играет с его внучками и воюет с противниками, соответствующими его росту: пауком, вороной и, главное, индюком Брундуляком, который на самом деле злой колдун. Написанный наполовину стихами, наполовину прозой «Бибигон» — закатная и, вероятно, самая неудачная сказка Чуковского. Но дети, пережившие войну, полюбили маленького героя и присылали ему письма, которыми Чуковский особенно гордился.