По происхождению Александр Николаевич Афанасьев был схож с одним из своих учителей, великим фольклористом Фёдором Буслаевым: тоже из разночинной среды, тоже получил образование в Московском университете. Но его путь к изучению фольклора отличался от филологической траектории Буслаева. Афанасьев пришёл к народной словесности прежде всего как историк. На юридическом факультете Московского университета он слушал лекции Константина Кавелина Константин Дмитриевич Кавелин (1818–1885) — историк, социолог, публицист. В 1840-х годах был участником кружка Белинского и московского кружка Александра Герцена. Преподавал историю и законоведение в Московском и Петербургском университетах. Стал широко известен благодаря «Записке об освобождении крестьян», сыгравшей большую роль в подготовке крестьянской реформы. Кавелин — автор многочисленных научных работ и книг: «Монографии по русской истории», «Наш умственный строй», «Государство и община» и т. д. ⁠ , Сергея Соловьёва Сергей Михайлович Соловьёв (1820–1879) — историк, один из основоположников российской историографии. Профессор Московского университета, в 1871–1877 годах — его ректор. Автор 29-томной «Истории России с древнейших времён» и популярных «Общедоступных чтений о русской истории». Отец философа Владимира Соловьёва, писателя Всеволода Соловьёва, педагога и переводчика Михаила Соловьёва, писательницы Марии Соловьёвой, поэтессы Поликсены Соловьёвой. ⁠ , Николая Калачова Николай Васильевич Калачов (1819–1885) — юрист, историк, архивист. Один из крупнейших правоведов XIX века. Работал в Археографической комиссии при Петербургской академии наук, с 1848 года преподавал в Московском университете, с 1865 года управлял построенным по его инициативе московским архивом Министерства юстиции. Участвовал в поисках и исследовании древних юридических документов в российских архивах. Один из разработчиков александровских Великих реформ. В 1866–1869 годах — председатель Общества любителей российской словесности при Московском университете. В 1877 году создал Петербургский археологический институт. ⁠ , Тимофея Грановского Тимофей Николаевич Грановский (1813–1855) — историк, специалист по Средним векам. Основоположник медиевистики в России, один из самых авторитетных русских интеллектуалов, исключительно популярный лектор. В молодости испытал влияние Николая Станкевича, приобщившего его к изучению Гегеля. Дружил с Огарёвым и Герценом, был близок к кругу журнала «Современник», считается одним из идеологов западничества. Грановского называют прототипом Степана Верховенского в «Бесах» Достоевского. ⁠  и начинавшего тогда преподавательскую деятельность Буслаева. Самое существенное влияние на формирование его научных интересов оказали Кавелин, Соловьёв и Калачов — особенно важной была связь с Кавелиным, который стал для Афанасьева наставником и покровителем и ввёл его в академическую среду. Первые публикации Афанасьева были посвящены преимущественно историческим и историко-правовым вопросам. Это работы о государственном хозяйстве эпохи Петра I, критические замечания к «Истории Русской Церкви» епископа Филарета, статья об археологическом значении «Домостроя», исследование по истории общественного призрения в России, обзоры исторической литературы.

Одновременно Афанасьев начинает обращаться к этнографическим и фольклорным материалам. Первоначально он рассматривает их преимущественно как исторический источник. Его первой специальной фольклористической работой стали «Дополнения и прибавления к «Собранию русских народных пословиц и притчей», изданному Снегирёвым», опубликованные в первом томе «Архива историко-юридических сведений» Калачова в 1850 году. Пословицы и поговорки Афанасьев осмысляет как материал для изучения исторических форм общественного быта: по его мысли, с их помощью можно реконструировать особенности развития родового строя.

Существенную роль Кавелин сыграл и в осуществлении главного издательского предприятия Афанасьева — публикации «Народных русских сказок». Влиятельный член Этнографического отделения Русского географического общества, Кавелин, по-видимому, содействовал тому, чтобы Афанасьеву поручили составление сказочного сборника на основе материалов из архива РГО. Первые выпуски издания выходили в 1855–1863 годах; всего было опубликовано восемь выпусков, причем первые четыре переиздавались. Уже после смерти Афанасьева, в 1873 году, было издано подготовленное им четырёхтомное собрание, заключительный том которого содержал примечания и комментарии.

Публикация «Народных русских сказок» принесла Афанасьеву репутацию «русского Гримма Имеется в виду Якоб Гримм (1785–1863) — старший из двух немецких братьев-филологов. Братья Якоб и Вильгельм Гриммы входили в кружок гейдельбергских романтиков и сыграли огромную в роль в возрождении интереса европейских интеллектуалов к фольклору. Якоб Гримм основал мифологическую школу фольклористики, вместе с братом составил собрание немецких сказок и начал публикацию крупнейшего немецкого словаря. ⁠ ». Это связано не только с объёмом опубликованного материала, но и с масштабом замысла: в европейской фольклористике второй половины XIX века афанасьевский корпус действительно был одним из наиболее значительных собраний сказочной прозы. Но масштаб — не единственное его достоинство. Прежде всего, это первый систематический научный свод русских народных сказок. Кроме рукописных материалов РГО, Афанасьев включил в него записи из иных архивных источников, старинных рукописных сборников и отдельных печатных изданий, в том числе из раннего сборника сказок Богдана Бронницына (1838). Сборник Афанасьева отличался широтой географического охвата и разнообразием сюжетов, стремился сохранить особенности народной речи. Важная часть издания — развёрнутые примечания, в которых Афанасьев сопоставлял варианты, приводил параллели из славянской и европейской традиции, а также предлагал собственные мифологические интерпретации. При этом книга очень быстро вышла за пределы узкого академического употребления и стала заметным явлением русской читательской культуры.

Кроме того, сборник обозначил новый этап в истории собирательства: его источниковую основу составили не только материалы дворянской образованной среды, но и записи, поступавшие в архив РГО от представителей провинциальной и «низовой» интеллигенции — сельских учителей, врачей, духовенства, местных корреспондентов, а иногда и самих крестьян. В этом отношении издание Афанасьева связано с демократической линией русской фольклористики, ориентированной на расширение круга собирателей и введение в научный оборот региональных устных традиций. Эту линию продолжили публикации Ивана Худякова Иван Александрович Худяков (1842–1876) — фольклорист, педагог, революционер. Родился в Кургане, учился в Казанском, затем в Московском университете, собирал фольклор под руководством Фёдора Буслаева, опубликовал «Сборник великорусских исторических песен» и «Сборник великорусских сказок», самоучитель грамоты для крестьян, запрещённый цензурой. В середине 1860-х вошёл в круг революционеров, один из создателей московского Ишутинского кружка, к которому принадлежал Дмитрий Каракозов, совершивший неудачное покушение на Александра II. После покушения кружок был раскрыт, его участники арестованы; Худяков был приговорён к пожизненной ссылке в Сибирь. Отбывал наказание в Верхоянске, Якутске. Умер в психиатрической больнице в Иркутске. ⁠ , Альфонса Эрленвейна Альфонс Александрович Эрленвейн (1840–1910) — педагог, фольклорист. Работал учителем в школе в Бабурине (Крапивенский уезд Тульской губернии), открытой при поддержке Льва Толстого, переписывался с Толстым, издавал книги для детей в серии журнала «Ясная Поляна». В 1862–1863-м собирал в Тульской губернии сказки; спустя 20 лет выпустил сборник «Народные русские сказки, собранные русскими учителями». ⁠ , Павла Рыбникова Павел Николаевич Рыбников (1831–1885) — этнограф. Выпускник философского факультета Московского университета. Изучал раскол и старообрядцев в Черниговской губернии, был заподозрен в участии в революционном кружке «вертепников», после чего сослан в Петрозаводск. В 1860 году Рыбников предпринял путешествие по Русскому Северу, где собирал и записывал уникальный местный фольклор. По результатам поездки издал книгу «Песни, собранные П. Н. Рыбниковым», ставшую известной не только в России, но и за рубежом. ⁠ , Павла Шейна Павел Васильевич Шейн (1826–1900) — фольклорист, лингвист, исследователь русской и белорусской этнографии. Родился в еврейской семье, был инвалидом с детства; увлёкшись немецкой культурой, крестился по лютеранскому обряду. В 1850-е сблизился со славянофильскими кругами, подружился с фольклористом Всеволодом Миллером, начал собирать фольклор. Опубликовал несколько важных сборников русских и белорусских песен, материалы и работы по народной культуре Северо-Западного края. ⁠ , а позднее — работы исследователей и собирателей, в том числе политических ссыльных конца XIX — начала XX века.

Когда Афанасьев начинал работу, сказка совсем не была классикой детского чтения и уж точно не воспринималась как серьёзный объект науки. Её место было в избе, на ярмарке, в рукописных тетрадях. Бытовые, волшебные, сказки о животных рассказывали во время перерывов в сельских и деревенских занятиях, иногда публиковали и для светской публики в переработанных литературных версиях. Афанасьев поступил радикально и предложил печатать живую устную речь почти без «косметики» — с повторами, «нелепыми» на первый взгляд поворотами, грубоватым юмором, диалектами и даже иногда обсценной лексикой, хотя, конечно, осторожно подчищал некоторые не соответствовашие цензуре элементы. Как пишет Марк Азадовский в «Истории русской фольклористики»: 

Афанасьев отразил в своей деятельности старые, идущие от времён романтизма представления о возможностях и необходимости исправления фольклорных текстов. Однако нужно отметить его исключительную осторожность. Правка касалась только отдельных элементов стиля, главным образом в тех случаях, когда он предполагал неудовлетворительность записей. Из огромного количества сказок, бывших в его распоряжении, он выбрал ряд текстов, стиль которых считал наиболее характерным для настоящих русских сказок (главным образом тексты, записанные пермским крестьянином Зыряновым), и этим образцом руководствовался в своей правке.

Отсюда ощущение живой ткани народной речи: за страницами сказочных томов слышны разные голоса. Со страниц сборника Афанасьева мы слышим стариков и солдат, нянек и пастухов, деревенских острословов и людей, много чего повидавших. Эффект практически бахтинского «многоголосия» и делает собрание по‑настоящему научным. Перед читателем не одна «правильная» сказка, а целое поле вариантов. Для фольклористики такие вещи принципиальны, ведь учёные исследуют не только сюжеты, но и то, как они резонируют, ветвятся, подстраиваются под аудиторию и коммуникативную ситуацию. 

Интересна и жанровая развёртка сборника. Она — от простых сказок о животных (помните лисичку и зайчика, хитрую лису и волка у проруби?) и волшебных (ковёр-самолёт, Ивашка и ведьма) до бытовых, сатирических и легенд — тоже работает как научное высказывание. Афанасьев интуитивно показывает, что сказка не один жанр, а несколько разных способов моделировать мир: через поведение зверей, через чудеса, через бытовой фон, через религиозный рассказ. Позднейшие исследователи будут классифицировать и типологизировать сказки, Афанасьев же делает первый крупный «срез».

Характер афанасьевской работы лучше всего прослеживается на конкретных текстах. Сказка о медведе на липовой ноге — одна из самых интересных и даже страшных (по крайней мере для меня). Сюжет в разных вариантах разворачивается так: старик и старуха отрубают медведю лапу, приносят добычу домой и начинают её использовать — варят мясо, сушат шкуру, прядут шерсть. Медведь же не погибает окончательно: он «додумывается» сделать себе липовую ногу (деревянную, искусственную), восстанавливает способность ходить и отправляется к людям — как существо, требующее возмездия. Он идёт к избе и поёт, и сама эта песня — ключевой элемент. Она не столько угроза, сколько проговаривание произошедшего. Через песню медведь как бы «собирает» себя заново и одновременно обозначает вину людей. Медведь с липовой ногой — доиндустриальный киборг: гибрид природного тела и человеческой техники, который, как у Донны Харауэй Донна Харауэй (р. 1944) — американский философ. Внесла важный вклад в теории экофеминизма, киберфеминизма и постгуманизма. Опубликовала «Манифест киборгов» (1985), выступила с концепцией ктулуцена — эпохи, выживание в которой возможно только при объединении сил живых организмов. ⁠ , возникает там, где размываются границы между животным, вещью и социальным актором. Его песня и поход к избе моделируют нечеловеческую агентность: существо, превращённое человеком в ресурс, возвращается как политический и моральный субъект, способный предъявить свою версию произошедшего и потребовать воздаяния. Песенка обычно звучит так:

Скрипи, нога,
Скрипи, липовая!
И вода-то спит,
И земля-то спит,
И по селам спят,
По деревням спят;
Одна баба не спит —
На моей коже сидит,
Мою шерстку прядёт,
Мое мясо варит,
Мою кожу сушит.

Дальше медведь приходит в избу и наказывает старуху, то есть восстанавливает нарушенный порядок.

Для традиционного слушателя это модель обращения с опасным: страшное не абсолютно, в нём есть трещины, которыми можно воспользоваться. Наверное, это можно назвать фольклорной педагогикой: мир полон сил, которые сильнее человека, но у каждой есть свой лимит прочности. Так сказка моделирует структуру взаимодействия с нечеловеческой агентностью. А для сказочника «Медведь на липовой ноге» просто хороший и страшный сюжет, рассказывая который, он собирает свой символический авторитет. 

Во многих волшебных сказках из собрания Афанасьева («Марья Моревна», «Иван‑царевич и Серый Волк», варианты «Царевны‑лягушки») работает похожая логика. Герой начинает путь в узнаваемых координатах: охота, хозяйственное поручение, бытовой запрет («не входи в эту комнату»). Нарушение запрета запускает переход в сказочное пространство, где действуют другие правила: нельзя оглядываться, нельзя нарушать договор с помощником, нужно трижды выдержать испытание. Волк, Баба‑яга, даже Кощей оказываются не столько воплощениями нечеловеческого, сколько носителями знания о том, как устроен этот другой мир. 

Бытовые и сатирические сказки не менее показательны. В текстах, где на место Змея встает казна или чиновник, а вместо волшебного леса — канцелярия, мы видим, как тот же самый сказочный язык используется для разговора о социальных структурах. Там, где сказочный герой сражался с чудовищем, теперь мужик идёт разбираться с несправедливым начальством. Победа часто достигается не силой, а хитростью, словом, умением понять систему. Пожалуй, стоит назвать это народной политической теорией разумного поведения.

В XX веке афанасьевский корпус делает вторую, уже сугубо научную карьеру. Хотя внешне издание не снабжено специальными разделами и рубриками, композиция второго издания 1873 года обнаруживает последовательный принцип организации: сначала идут сказки о животных, затем волшебные, далее новеллистические и, наконец, анекдотические. Легендарные Так называют сказки на религиозные (библейские, апокрифические) сюжеты. ⁠ сказки вынесены за пределы основного корпуса и опубликованы отдельным изданием. 

Когда Владимир Пропп пишет «Морфологию волшебной сказки» (1928), он сознательно ограничивается примерно сотней сказок и берёт их главным образом у Афанасьева. Ему важно работать с текстами, которые максимально близки к устной традиции и представлены в нескольких вариантах. На материале волшебных сказок Пропп показывает то, что теперь знают все студенты‑филологи и интересующиеся нарратологией Нарратология — наука о том, как строится повествование. ⁠ : при той или иной вариативности персонажей и подробностей сказка подчиняется устойчивой «грамматике» функций, их 31 (от начальной ситуации до женитьбы и воцарения), а героев волшебной сказки всего 7 (от героя до антагониста и ложного героя).

Параллельно идёт другая линия работы: создание международного указателя сюжетов, будущего «Указателя сюжетов фольклорной сказки» (сокращённо его принято обозначать ATU По фамилиям учёных, работавших над его созданием: Антти Аарне, Стита Томпсона и Ханса-Йорга Утера. ⁠ ). В системе Аарне — Томпсона — Утера каждый тип сказки получает свой номер, краткую формулу-название и набор примеров из разных традиций; сами типы сгруппированы по крупным разделам: сказки о животных, собственно сказки (включая волшебные, легендарные, новеллистические) и анекдоты — то есть по схеме, во многом повторяющей афанасьевское деление корпуса. Русский (и, шире, восточнославянский) раздел таких указателей во многом держится на афанасьевских публикациях: именно его тексты становятся основными образцами для типизации «русской» сказки, а национальный «Сравнительный указатель сюжетов. Восточнославянская сказка» строится по системе Аарне — Томпсона, опираясь прежде всего на издания Афанасьева. 

Очень интересен и другой эффект: когда зарубежный исследователь открывает раздел про восточнославянские сказки в международном индексе ATU, он фактически имеет дело с афанасьевской оптикой и восточнославянской сказочной традицией XIX — начала XX века. Корпус Афанасьева задаёт не только набор примеров, но и саму рамку классификации: он подсказывает, какие сюжеты считать центральными, какие варианты — типичными, а где проводить границу между сказкой, легендой и анекдотом. 

Получаются любопытные «двойные очки». С одной стороны, собрание Афанасьева — источник для каталогизации, как будто нейтральной и технической. С другой, именно этот корпус определяет, какие сюжеты мы вообще считаем значимыми, какие варианты считаем типичными, где проводим границу между жанрами. И в этом смысле Афанасьев — один из тех учёных, кто незаметно участвует в конструировании самого языка, на котором фольклористика говорит о своем предмете.

У Афанасьева есть сборник, который по сложившейся традиции выносят за пределы «приличной» фольклористики: «Русские заветные сказки» (Женева, 1872). Называлась печатная книга парадоксально: «Народные русские сказки не для печати», что задаёт режим и чтения, и существования этих текстов. Эту часть устной традиции цензура выталкивает за границы печатной культуры, а сам Афанасьев вынужден тайно переправлять рукопись в Европу, чтобы сборник мог вообще увидеть свет. В нём — непристойные, эротические сюжеты и антиклерикальные сказки, где попы, монахи и власть становятся объектом насмешки и иногда прямого разоблачения. Тело барыни, барича, солдата, попа обсуждается так же свободно, как их социальный статус. Большая часть заветных сказок насыщена дисфемизмами Дисфемизм — грубое выражение, замещающее нейтральное. Противоположность эвфемизма. ⁠ , диалектизмами, жаргонизмами и обсценной лексикой, связанной с физиологией и интимными отношениями — и кажется, что Афанасьев сознательно сохраняет и даже подчёркивает субверсивную природу таких повествований. Но какой же фольклор без меткого слова? А неприличное и табуированное тоже входит в полный образ народной словесности — это пространство, где обсуждаются тело, сексуальность, власть и насилие без цензурного фильтра.

Для истории русской культуры важно и то, как эти тексты саму культуру дергают за нерв. Антиклерикальные сказки после революции начинают публиковать охотнее, как часть антирелигиозного дискурса, но эротический корпус остаётся под запретом вплоть до конца XX века — во многом из‑за особой табуированности обсценной лексики в русской традиции. В результате «Русские заветные сказки» — единственная настоящая народная эротическая книга с долгой биографией: от тайного женевского издания 1872 года до легальных переизданий 1990‑х и 2000‑х. Если смотреть антропологически, сборник делает то, что редко удается «официальным» корпусам: он показывает, как народная культура говорит о том, о чём привычно молчит печатная. Здесь обсуждается сексуальность как часть социальной жизни, религиозные фигуры как участники бытового цикла, власть как объект смеха и обесценивания. И именно поэтому заветные сказки находятся у Афанасьева не на периферии, а на острие его проекта: без них картина народной словесности была бы приглаженной, дисциплинированной и, в каком‑то смысле, ложной.

В глазах Афанасьева сказка не была текстом, предназначенным исключительно для занимательного чтения или детского воспитания. Он одним из первых в русской гуманитарной традиции стал утверждать, что фольклор — это самостоятельная форма коллективного знания. В сказочных сюжетах, обрядовой поэзии, загадках, пословицах и устойчивых словесных формулах он видел следы целостного мировоззрения, посредством которого человек осмыслял устройство природы, смену времён года, плодородие, болезнь, смерть и границу между человеческим и иным мирами.

Наиболее полно эта исследовательская программа выражена в трёхтомном труде «Поэтические воззрения славян на природу» (1865–1871). Афанасьев исходил из положений мифологической школы Мифологическая школа — появившееся в XVIII веке в Германии направление в фольклористике и этнографии. Связано в первую очередь с трудами Якоба и Вильгельма Гриммов. Основным положением школы была связь фольклора с древними мифологическими представлениями того или иного народа о мироздании; целью научной работы было восстановить эти представления из фольклорных текстов и обычаев. ⁠ : даже заглавие афанасьевского труда почти дословно воспроизводит название книги Вильгельма Шварца Вильгельм Шварц (1821–1899) — немецкий фольклорист, учитель и писатель. Занимался в первую очередь фольклором Северной Германии. ⁠ , опубликованной в 1864 году: «Die poetische Naturschauung der Griechen, Römer und Deutschen in ihrer Beziehung zur Mythologie» («Поэтическое созерцание природы у греков, римлян и германцев в его отношении к мифологии»). Вслед за известными мифологами Адальбертом Куном, Вильгельмом Шварцем и Максом Мюллером Афанасьев предполагал, что древнейшие мифы возникли как поэтическое объяснение природных явлений, а сказки и другие формы фольклора сохранили их в позднем, преобразованном виде. Поэтому исследователь стремился не только описать сюжет или образ, но и восстановить тот мифологический смысл, который лежит за фольклорным текстом.

Афанасьев исходит из того, что миф возникает, когда первоначально прозрачная поэтическая метафора утрачивает для носителей языка свою буквальную понятность и начинает восприниматься как описание реального факта. По его мысли, историческое развитие мифа проходит несколько стадий: сначала происходит распад целостного сказания, затем его «приземление» — привязка к конкретной местности и историческим событиям, и, наконец, нравственное переосмысление, осуществляемое уже не народной массой, а учёными, поэтами и жрецами. Миф для Афанасьева — результат длительной трансформации языкового образа, утратившего первоначальную семантическую прозрачность.

Например, первый том работы посвящён отношениям человека и природы, прежде всего небесным и атмосферным явлениям: небу и земле, солнцу, луне, заре, облакам, грозе, молнии, дождю, ветрам и радуге. Афанасьев последовательно показывает, как из метафорического языка вырастают мифические образы: облако мыслится как птица или конь, молния — как небесный змей, солнце — как огненное колесо или птица. Аналогичным образом он интерпретирует и персонажей сказочной традиции, рассматривая, например, Перуна, Ярилу и Илью Громовника как взаимосвязанные варианты грозового божества. Особое место в его системе занимает раздел о загадках. Афанасьев считал, что народные загадки сохраняют «обломки» древнего метафорического языка и потому представляют ценнейший материал для мифологического анализа.

По мнению Афанасьева, древний человек не отделял словесную метафору от реального представления о мире. Солнце могло мыслиться как живое существо, туча как чудовище или похититель, гром же — как битва небесных сил. Когда исходное значение слов и образов затемнялось, прежние метафоры превращались в персонажей мифа, а позднее — в героев сказки или былины. 

Возьмём, к примеру, образ Змея. В афанасьевской интерпретации Змей связан с тучей, грозовой стихией, мраком и силами, препятствующими движению света или освобождению дождевой влаги. Сюжет о похищении девушки Змеем мог означать сокрытие солнца тёмными облаками, удержание небесной влаги во время засухи либо сезонное пленение плодотворной силы природы. Змееборец, напротив, соотносился с громовержцем или солнечным героем, побеждающим темное, холодное и бесплодное начало.

Схожим образом Афанасьев трактовал мотив живой и мёртвой воды. Живая вода связывалась с дождём, весенним обновлением, возвращением сил и плодородием земли. Мёртвая вода, способная срастить расчленённое тело, но ещё не возвращающая человеку жизнь, осмыслялась как образ временного оцепенения природы, зимнего сна или разрушительной, лишённой животворности влаги. Последовательность действий в сказке — сначала соединение частей тела мёртвой водой, затем оживление живой — могла, по Афанасьеву, воспроизводить природный цикл: прекращение, сохранение и последующее возрождение жизни.

К числу особенно значимых для него относились женские персонажи сказки. Царевна, прекрасная дева, похищенная невеста или спящая красавица нередко интерпретировались как персонификация зари, солнечного света, весны либо плодородной природы. Их освобождение героем связывалось с возвращением света после ночи, тепла после зимы или дождя после засухи. Баба-яга, напротив, могла быть отнесена к образам ночи, зимы, тучи или царства смерти. Её лесное жилище и связь с запретным, опасным пространством Афанасьев рассматривал как следы архаической мифологической символики.

Важны были для него и календарные и обрядовые образы. Весна, лето, зима, земля, вода и огонь выступали в его работах не только как элементы природной среды, но и как активные силы народного миропонимания. Свадебные песни он связывал с представлениями о плодородии и брачном союзе небесного и земного начал; похоронные причитания — с образами умирания и возвращения к земле; заговоры — с магической властью слова над болезнью, огнём, водой и стихиями. В результате сказка, песня, обряд и народное верование оказывались частями одного символического языка, в котором природа переживалась как одушевленная и социально организованная реальность.

Один из самых известных конфликтов в былинах Афанасьев интерпретирует так. Образ Ильи Муромца — позднейшее воплощение бога-громовника. В былинном сюжете мотив трижды испитой живой воды и обретения меча-кладенца осмысляется им как поэтическое выражение весеннего пробуждения природных сил: герой, скованный «зимней стужей», получает способность к действию лишь после того, как живая вода, то есть дождь или весеннее тепло, снимает с него оцепенение.

Соловей-разбойник у Афанасьева выступает как олицетворение грозовой тучи, а его золотая казна — как образ небесных светил, скрываемых тучами. Похищение и сокрытие казны символизирует затемнение света, тогда как стрелы Ильи соотносятся с молниями. Таким образом, весь былинный комплекс он читает как мифологическое описание борьбы громовержца с темными стихиями, в которой природные явления получают антропоморфное и сюжетное выражение. 

Афанасьевская концепция имела большое значение прежде всего потому, что изменила культурный статус фольклора. Народная сказка переставала быть простым развлечением или свидетельством «наивного» сознания. Она становилась источником для изучения коллективной памяти, символических классификаций и исторических форм воображения. 

Вместе с тем уже во второй половине XIX века методологические основания мифологической школы начали вызывать серьезные сомнения. Гораздо позднее Анатолий Журавлёв в книге «Язык и миф. Лингвистический комментарий к труду А. Н. Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу» (2005) обращал внимание на то, что его толкования часто движутся от заранее принятой мифологической схемы к подбираемым подтверждениям. Один и тот же сказочный элемент может получать несколько разных объяснений: Змей выступает как туча, мрак, зимняя стужа, засуха или демоническая сила; царевна — как солнце, заря, весна либо дождевая влага. Подобная смысловая подвижность делает модель гибкой, но одновременно снижает её научную строгость: почти любой сюжет оказывается возможным истолковать как видоизмененный природный миф.

Особенно наглядно это проявляется в трактовке мотива похищения девушки чудовищем. Афанасьев связывает его с сокрытием солнца или дождевой влаги, однако такой мотив может иметь иные культурные основания. Например, выражать тревогу перед браком и уходом девушки в чужую семью, противопоставление своего и чужого мира, испытание героя, символику инициации, христианские представления о борьбе с демоническими силами или последствия литературной переработки. Без учёта жанра, времени фиксации, локальной традиции и ситуации исполнения выбор между этими объяснениями остаётся недостаточно обоснованным.

Журавлёв разобрал и характерные для Афанасьева этимологические сближения. Внешнее сходство слов или образов не может само по себе служить доказательством их общего происхождения. Для этого необходимы данные исторической лингвистики, установление регулярных фонетических соответствий, учёт семантического развития и исторического контекста. Точно так же сопоставление русской сказки с индийским гимном, античным мифом или германским преданием требует различать генетическое родство, культурное заимствование, книжное посредничество и типологическое сходство. Сходные сюжеты могут появляться в разных традициях независимо друг от друга, поскольку они отвечают сходным социальным ситуациям и базовым способам организации повествования.

Современная фольклористика давно не принимает солярные и метеорологические объяснения Афанасьева как универсальный ключ к сказке. Фольклорный текст не является зашифрованным описанием движения солнца, грозы или сезонного цикла. Он существует в конкретной ситуации рассказывания, связан с личностью исполнителя, ожиданиями аудитории, жанровой традицией, исторической эпохой и социальными функциями повествования.

Однако значение Афанасьева не исчерпывается его частными этимологиями и реконструкциями. Он одним из первых показал, что народная словесность обладает сложной образной логикой и способна хранить представления о мире, которые не формулируются в форме отвлеченной философии. Веселовский Александр Николаевич Веселовский (1838–1906) — литературовед, переводчик, основатель исторической поэтики. Профессор Петербургского университета, академик Петербургской Академии наук. Окончил Московский университет, учился у Фёдора Буслаева. Энциклопедически образованный учёный, Веселовский оставил значимые работы об итальянском Возрождении, византийской литературе, метаморфозах бродячих сюжетов, сравнительной мифологии, творчестве Василия Жуковского. Главной его книгой стала «Историческая поэтика», излагающая взгляды Веселовского на происхождение и эволюцию литературных жанров. Перевёл на русский «Декамерон» Боккаччо. Брат Веселовского Алексей также был известным литературоведом и академиком. ⁠ сделал этот разговор более историчным, историко-географическая школа — более источниковедчески строгим, а структурные, семиотические и антропологические подходы XX века расширили его, обратив внимание на композицию, функции персонажей, механизмы исполнения и культурный контекст.

Для гуманитария Афанасьев остаётся важен не как автор окончательных расшифровок сказки, а как исследователь, поставивший принципиальный вопрос: каким образом народный рассказ превращает опыт природы, страха, смерти, брака, запрета и перехода в систему устойчивых образов? Его ответы сегодня требуют критического пересмотра, но сама постановка проблемы сохраняет научную продуктивность.

Биография Афанасьева тоже помогает понять характер его работы. Уроженец небогатой провинциальной семьи, он делает «правильный» ход (как сказочный герой) и получает университетское образование, пробует себя в академической карьере. Уже здесь важна исходная точка: Богучар и Бобров Воронежской губернии — это периферия империи, откуда путь в университет и научную среду сам по себе выглядит как сюжет продвижения по социальной лестнице «малого человека», который вынужден постоянно преодолевать социальные иерархии и пространства. 

Но первая же серьёзная попытка (лекция о допетровской Руси) оказывается «лишней»: слишком острый взгляд на сословный строй и власть. Университетская перспектива закрывается. Афанасьев оказывается в архиве, на вторых ролях, без устойчивого статуса. Его перемещение из преподавательской аудитории в чиновничью и архивную сферу совпадает с началом систематического интереса к «голосу народа», а это документы, рукописи и другие материалы, которые обычно остаются на периферии высокой литературы и официальной историографии. Архив для него становится гигантской кладовой сюжетов. Старые дела, рукописи, записки — всё это вписывается в его интерес к «голосу народа». 

Параллельно он участвует в демократической публицистике, его преследуют испытания: отношения с оппозиционными кругами, обыск, увольнение, запреты. Для чиновника это катастрофа; для фольклориста — закономерное превращение в фигуру, стоящую на границе между официальной культурой и народными формами слова. В те же годы он продолжает работу над крупнейшими проектами — сказочным сборником и «Поэтическими воззрениями славян на природу», буквально «между» служебными санкциями, болезнью и материальной неустроенностью.

Читатель этой заметки об Афанасьеве может увидеть неожиданное сходство с его героями — младшими братьями. Они никогда не занимают «правильного» места в начале сюжета, но именно через их обходные пути, странные союзы и рискованные решения мир в сказке меняется. Афанасьев — не профессор с кафедрой и званием, а человек между архивом, цензурой, народной речью. Именно из этой маргинальной позиции он создаёт то, что впоследствии станет каноном.

Если продолжать этот «сюжет о младшем брате», важно обратить внимание на его жизненную траекторию вне столичной академической иерархии. Афанасьев родился в 1826 году, детство провёл в провинциальных городах, а в Москву попал уже как студент: это не наследственная включенность в университетскую корпорацию, а результат личного усилия и семейной стратегии, ориентированной на образование как единственный доступный «социальный лифт». После завершения курса в Московском университете он недолго работает в сфере, близкой к юриспруденции и администрации, но всё заметнее смещается к историко-литературной и журналистской деятельности: подготавливает обзоры исторической литературы, публикуется в «Современнике» и «Отечественных записках», участвует в обсуждении острых общественных и политических тем.

При этом его карьерные «успехи» постоянно соседствуют с ограничениями. С одной стороны, он получает чин надворного советника, входит в круг активно печатающихся авторов, сотрудничает с Русским географическим обществом. С другой — подвергается цензурному давлению, теряет должности, фактически оказывается лишен возможности стабильного университетского или чиновничьего роста. Болезнь (туберкулёз) и ранняя смерть в 45 лет делают его биографию незавершённой, как будто оборванной на моменте, когда его идеи только начинают входить в научный оборот.

На этом фоне особенно показателен характер его отношений с РГО и его архивом. Архивные материалы попадают к Афанасьеву как к редактору и составителю, которому доверено привести их в порядок, систематизировать и снабдить комментариями. И в положении рабочей лошадки научного проекта он последовательно разворачивает собственную концепцию фольклора как особого способа знания. Его работа со складом чужих записей превращается в конструирование корпуса, который со временем станет нормативным.

В биографии Афанасьева есть ещё одна важная линия, усиливающая мотив «младшего брата»: его постоянная двойственность между ролью «сказочника для народа» и теоретика для узкого круга специалистов. В 1855–1863 годах он выпускает восемь выпусков «Народных русских сказок», ориентированных одновременно на учёного читателя и на широкую публику; в 1870 году уже тяжелобольным готовит специальный сборник «Русские детские сказки» для домашнего чтения, который выходит за год до его смерти. Фигура автора здесь раздваивается: он выступает и как учёный, вводящий тексты в научный оборот, и как человек, чьи книги становятся частью детской и семейной культуры.

Эта двойственность обратно проецируется на его научную репутацию. «Русский Гримм» — прозвище и почётное, и несколько снисходительное: не теоретик, а «сказочник». В действительности же афанасьевский «сказочник» — фигура, которая возникла как побочный результат сложной биографии: лишившись возможности делать академическую карьеру, Афанасьев взял всё от возможности работать с народным словом. 

Юбилей Афанасьева даёт шанс увидеть в нём не устаревшего мифолога XIX века и не собирателя сказок для детей, а фигуру, благодаря которой мы продолжаем задавать вопросы. Что такое народное знание и кто решает, какие его формы достойны печати и науки? Как тексты, записанные в конкретном историческом и цензурном контексте, становятся «вечной классикой» и основой международных классификаций? Что мы теряем и что приобретаем, когда переводим живую устную речь в стабильный книжный корпус? Ответы на эти вопросы у каждого свои, но важнейшая часть работы уже сделана Афанасьевым. Он показал, что сказка может быть одновременно устным и литературным текстом, документом социальной истории, моделью коллективного мышления и исходным материалом для больших теорий: от мифологической школы до структурализма. И чем дальше мы отодвигаемся от XIX века, тем яснее видно: без этого тихого, во многом неустроенного архивного учёного наша наука о сказке и о фольклоре была бы совсем другой — вероятно, гораздо беднее.