Древний мир и золотая дверь

Валерий Шубинский

100 лет назад, на рассвете 26 августа 1921 года, были расстреляны осуждённые по делу о «заговоре Таганцева», и среди них — один из главных поэтов русского Серебряного века Николай Гумилёв. «Полка» попросила Валерия Шубинского рассказать о путешествиях Гумилёва — его важнейшей страсти, в которой пафос преодоления природы сочетался с поиском первоосновы человеческого опыта

Николай Гумилёв. Царское Село, 1909 год

1.

На рубеже 1900-х и 1910-х годов — то есть ещё до возникновения акмеизма и до двух своих самых длительных и плодотворных путешествий — Николай Гумилёв пытался создать некое «геософское общество» с участием Веры Шварсалон, падчерицы, а впоследствии жены Вячеслава Иванова. В сущности, это была дань эпохе, когда мистическая (и часто оккультная) упаковка любой идеи была почти обязательной; «геософия» перекликалась с тео- и антропософией, но предметом мистического осмысления и переживания должна была стать, очевидно, «земля», данное человеку посюстороннее пространство. Отсюда прямой путь к попытке создания в 1918 году «учебника географии в стихах» (первой его частью должна была стать книга «Шатёр») и рекомендации вводить в стихи географические названия, «потому что они могут намекнуть на обширность земного шара» (записи лекций о поэтическом мастерстве, 1919–1920 годы).

В эпоху Гумилёва сами по себе путешествия человека по земле уже утрачивали налёт романтики и таинственности. Вокруг света можно было при желании объехать за 80 дней, по всем маршрутам курсировали пароходы, деньги за несколько дней переводились (например, через банк «Лионский кредит») почти в любую обитаемую точку суши. Было немало людей, подобных дипломату Чемерзину и его супруге (которых Гумилёв встретил в Аддис-Абебе), — обывателей, способных невозмутимо пить чай с вареньем под пальмой и при виде эвкалиптовой рощи вспоминать сад в родном среднерусском городке. Да, в конце концов, и для отца поэта, Степана Яковлевича, участие в кругосветном плавании в качестве судового врача не стало, видимо, значимым эпизодом биографии. Последнее крупное географическое открытие было сделано в эпоху Гумилёва и его соотечественником: в 1913 году Борис Вилькицкий открыл Землю Николая II Архипелаг в Северном Ледовитом океане, расположенный на границе Карского моря и моря Лаптевых. Открыт в 1913 году географической экспедицией Бориса Вилькицкого. Изначально был назван в честь правящего императора, но после 1926 года переименован в Северную Землю. Последний крупный участок суши, нанесённый на карту мира.. Кстати, эмигрантская судьба позднее занесла полярника Вилькицкого в Африку, в Бельгийское Конго.

Дерево, в котором живёт добрый дух деревни. Фотография из экспедиции Николая Гумилёва в Абиссинию. 1913 год

Фото из коллекции Кунсткамеры

Мальчики-хараритяне с полученными по окончании школы похвальными листами. Фотография из экспедиции Николая Гумилёва в Абиссинию. Харар, 1913 год

Фото из коллекции Кунсткамеры

Мы можем противопоставить этой банализации путешествий миф о «золотой двери», которую Гумилёв, по свидетельству Ахматовой, искал в своих странствиях — чтобы в конце концов разочароваться в этих поисках. Можно отождествить эту «дверь» (врата в иной мир) с вокзалом, «на котором можно в Индию духа купить билет» из «Заблудившегося трамвая». Но если отказаться от самой идеи волшебного выхода из мира обыденного — что остаётся? Что могут дать перемещения в пространстве в мире, который если и не «открыт до конца», то близок к этому?

Остаётся, допустим, «мужское», воински-спортивное, поверхностно-героическое  самоосуществление. Это самоосуществление белого человека, колониста, завоевателя и цивилизатора, которое может иметь разные обличия — от простого утверждения своей власти и превосходства до идеалистически окрашенной насильственной службы «полудетям, получертям». Примечательно, однако, насколько мало отразился этот колониальный дискурс у «конквистадора» Гумилёва. В сущности, в чистом виде он сводится к нескольким строкам в «Алжире и Тунисе» и косвенно — к африканской поэме «Мик». И, разумеется, сюда вписывается важная в известный период для Гумилёва фигура властного европейца-путешественника, своего рода обобщённого Ливингстона или Спика Джон Хеннинг Спик (1827–1864) — офицер британской армии, исследователь Африки и Азии. Служил в Индии, исследовал Гималаи и Тибет, участвовал в Крымской войне. В 1856 году вместе с Ричардом Бёртоном организовал экспедицию в Восточную Африку, где в 1858 году открыл озеро Виктория. Позже между Бёртоном и Спиком произошёл судьбоносный длительный спор об истоке Нила. Накануне финальных дебатов Спик умер от огнестрельного ранения: не установлено, было это самоубийством или несчастным случаем.:

Древний я отрыл храм из-под песка,
Именем моим названа река,

И в стране озёр пять больших племён
Слушались меня, чтили мой закон.

Николай Гумилёв записывает песни со слов певца оромо (рядом стоит переводчик). Фотография из экспедиции Николая Гумилёва в Абиссинию. Харар, 1913 год

Фото из коллекции Кунсткамеры

И наоборот, в «Египте», «Либерии», «Абиссинских песнях» и рассказе «Чёрный генерал» можно при желании увидеть антиколониальное содержание. Удивительнее всего, что в посвящённом Африке сборнике «Шатёр» не упоминается ни о зверствах бельгийцев в Конго (а это была актуальная тема в начале 1910-х), ни, к примеру, о Сесиле Родсе Сесил Джон Родс (1853–1902) — британский политик и предприниматель в Южной Африке, организатор британской колониальной экспансии. В молодости занимался торговлей алмазами в Южной Африке, за двадцать лет добился мирового господства на алмазном рынке. В 1890 году стал премьер-министром Родезии (названной в его честь) и возглавил Капскую колонию. Высказывал расистские идеи. и его наследии. Кажется, в Африке Гумилёва привлекает всё-таки в первую очередь иное.

…Это нам здесь, в Европе, кажется, что борьба человека с природой закончилась или, во всяком случае, перевес уже, очевидно, на нашей стороне. Для побывавших в Африке дело представляется иначе.

Узкие насыпи железных дорог каждое лето размываются тропическими ливнями, слоны любят почёсывать свои бока о гладкую поверхность телеграфных столбов и, конечно, ломают их, гиппопотамы опрокидывают речные пароходы. Сколько лет англичане заняты покореньем Сомалийского полуострова — и до сих пор не сумели продвинуться даже на сто километров от берега. И в то же время нельзя сказать, что Африка не гостеприимна, — её леса равно открыты для белых, как и для чёрных, к её водопоям по молчаливому соглашению человек подходит раньше зверя. Но она ждёт именно гостей и никогда не признаёт их хозяевами.

Европеец, если он счастливо проскользнёт сквозь цепь ноющих скептиков (по большей части из мелких торговцев) в приморских городах, если не послушается зловещих предостережений своего консула, если, наконец, сумеет собрать не слишком большой и громоздкий караван, может увидеть Африку такой, какой она была тысячи лет тому назад… Но он должен одинаково закалить и своё тело, и свой дух: тело — чтобы не бояться жары пустынь и сырости болот, возможных ран, возможных голодовок; дух — чтобы не трепетать при виде крови своей и чужой и принять новый мир, столь непохожий на наш, огромным, ужасным и дивно-прекрасным.

Легко увидеть здесь русскоистскую идеализацию природного начала; следующим шагом неизбежно становится умилённое любование «благородным дикарём». Но для Гумилёва (который написал «Звёздный ужас» и пьесу из доисторической жизни «Охота на носорога»; из всех эпох, предложенных ему на выбор для драматического упражнения, он выбрал палеолит) доисторический мир — не царство утраченной невинности, а «базовая» эпоха, когда человек впервые и в чистейшем виде сталкивается с вечными коллизиями и проблемами. «Первые люди на первом плоту» не лучше и не хуже Колумба и Магеллана, но их опыт (который будет бесконечно повторяться) свободен от временного, от мишуры. И в этом смысле Африка Гумилёва — земля-первооснова, древняя земля, в которой, может быть, и нет «золотой двери», но есть универсальный ключ к земному опыту.

Суэцкий канал. Фотография из экспедиции Николая Гумилёва в Абиссинию. 1913 год

Фото из коллекции Кунсткамеры

Пристань в Суэце. Фотография из экспедиции Николая Гумилёва в Абиссинию. 1913 год

Фото из коллекции Кунсткамеры

2.

Африканские путешествия Гумилёва начались с Египта, который в первом десятилетии XX века виделся в контексте скорее не позитивных исторических и археологических знаний, а «герметизма» В данном случае — взгляд на мир, обусловленный эзотерической западной традицией. Знания, базирующиеся на мистических, астрологических, алхимических учениях, магическое мышление. и разного рода эзотерических фантазий. О небогатых познаниях Гумилёва в реальной египтологии говорит тот факт, что, изображая в пьесе «Дон Жуан в Египте» «египтолога» Лепорелло, в качестве единственного примера его познаний Гумилёв упоминает «четвёртого Псамметиха» (на самом деле было три фараона с таким именем, и все они принадлежали к эпохе Позднего Царства — за пределами классической древнеегипетской цивилизации; они упоминаются у Геродота и Манефона).

Гумилёв не раз видел египетский берег с корабля по дороге из Одессы в Париж в 1906–1908 годах. Возможно и вероятно, что по крайней мере один раз он сходил на берег с парохода и что именно в этот раз (в июле 1907-го) имела место «инициация» в каирском саду Эзбекие: осознание того, что «выше горя и глубже смерти — жизнь». Во всяком случае, первое достоверное путешествие Гумилёва в Египет, длившееся всего пять дней, с 1 по 6 октября 1908 года, с посещением Каира и Александрии, но не внутренних областей, дало ему скорее человеческий опыт (безденежье и голодный обморок в порту Александрии!), чем глубокое познание страны и цивилизации.

Но вслед за этим идут три путешествия в Абиссинию, которые уже были результатом личного выбора поэта, а не влияния общих идейных поветрий эпохи. Стоит подумать о том, что за этим выбором стояло. В начале XX века Абиссиния была почти единственной африканской страной, сохранявшей независимость, и единственной ставшей предметом робких колонизаторских попыток России. Гумилёв что-то слышал об авантюре Николая Ашинова, пытавшегося создать близ Джибути колонию Московская станица, и наверняка не знал о миссии офицера Генерального штаба Артамонова Николай Дмитриевич Артамонов (1840–1918) — генерал от инфантерии, геодезист, картограф. До начала Русско-турецкой войны занимался организацией агентурной разведки в Болгарии. или об исследованиях Александра Булатовича Александр Ксаверьевич Булатович (1870–1919) — корнет лейб-гвардии Гусарского полка, священник. В 1896 году отправился в Эфиопию в составе российской миссии Красного Креста. Стал военным советником императора Менелика II, помог в организации эфиопской армии, в результате чего Эфиопия сохранила независимость. Путешествуя по стране, открыл горный хребет и назвал его в честь Николая II. Позже по требованию  Советского Союза хребет был переименован. Отчёты Булатовича о путешествиях по Эфиопии вызвали волну интереса к стране у русских исследователей.. В Аддис-Абебе Гумилёв встречает русского офицера-авантюриста Сенигова («старого бродягу в Аддис-Абебе») и позднее упоминает о нём в своём знаменитом стихотворении «Мои читатели». В любом случае всё это создаёт контекст: древняя христианская страна Восточной Африки была на слуху. Но для культуры её ещё предстояло «открыть». Гумилёв оказался в ней на закате правления Менелика II, пытавшегося модернизировать и европеизировать свою отсталую державу.

Император Менелик II. Конец XIX века

Разумеется, на общем африканском фоне отсталость Абиссинии была относительной: эта страна застряла не в доисторической древности и не в раннегосударственном варварстве, а в зрелом Средневековье — но застряла намертво. Первые два путешествия Гумилёва в эту страну (в том числе второе, во время которого он провёл в Аддис-Абебе два месяца) сводились, вероятно, к погружению в мир поверхностно «цивилизующейся» (что выражается в наличии телеграфа и железной дороги) восточной феодальной страны. Это погружение включало, например, выезд на охоту в имение некоего лиджа (князя).

Разумеется, и это давало ощущение «подлинной жизни» в ницшеанском смысле.

Ночью, лёжа на соломенной циновке, я долго думал, почему я не чувствую никаких угрызений совести, убивая зверей для забавы, и почему моя кровная связь с миром только крепнет от этих убийств. А ночью мне приснилось, что за участие в каком-то абиссинском перевороте мне отрубили голову, и я, истекая кровью, аплодирую уменью палача и радуюсь, как всё это просто, хорошо и совсем не больно.

Леопард, убитый во время охоты. Фотография Дэвида Брюса

Wellcome Collection

Эти слова, которыми завершается рассказ «Африканская охота», приобретают особое измерение в свете судьбы поэта и его последующего творчества (вспомним хотя бы палача «с лицом как вымя» из «Заблудившегося трамвая»). Вне этой кровной связи с миром легенда о Гумилёве-путешественнике сводится к немного пародийной фигуре поэта Заэвфратского из «Козлиной песни» Вагинова: «…Он взбирался на Арарат, на Эльбрус, на Гималаи — в сопровождении роскошной челяди. Его палатку видели оазисы всех пустынь. Его нога ступала во все причудливые дворцы, он беседовал со всеми цветными властителями».

Тем более что феодальный абиссинский мир всё-таки лежит на границе мира по-настоящему архаического — того, о котором поэт ностальгически вспоминает в письме Лозинскому с фронта 2 января 1915 года:

…Всё то, что я выдумал один и для себя одного, ржанье зебр ночью, переправы через крокодильи реки, ссоры и примирения с медведеобразными вождями посреди пустыни, величавый святой, никогда не видевший белых в своём африканском Ватикане — всё это гораздо значительнее тех работ по ассенизации Европы, которыми сейчас заняты миллионы рядовых обывателей, и я в том числе.

Однако, чтобы погрузиться в этот мир весной и летом 1913 года, Гумилёву пришлось принимать на себя роль носителя и посла современной цивилизации: роль исследователя, командированного Академией наук. Впрочем, этот статус (действительно позволявший воображать себя кем-то вроде маленького Ливингстона) не защитил его от тех насмешек и той недооценки, о которых он пишет выше в только что процитированном письме.

В этом стремлении к соприкосновению с первоначальными основами бытия Гумилёв-путешественник проходит мимо многого. Положим, беседуя с неким расом Высший военно-феодальный титул в Эфиопии. Присваивался императором правителям крупнейших провинций и верховным военачальникам. По значимости примерно соответствует европейскому титулу «герцог». Тафари и фотографируя его, Гумилёв и его племянник Николай Сверчков не могли знать, что перед ними — будущий император и (что уж совсем невероятно) будущий мессия латиноамериканской религии. Но то, что в его беседах с харрарским миссионером, иезуитом Жеромом, ни разу не всплыло имя Артюра Рембо (который жил в Хараре менее четверти века назад и был с Жеромом дружен), — удивительно. И ещё удивительнее, что, посещая страну, считавшуюся в то время родиной Ибрагима Ганнибала, Гумилёв никак об этом не упоминает.

Император Хайле Селассие. Около 1934 года. Фотография Вальтера Миттельхольцера

ETH Library

Так или иначе, абиссинский сюжет своей биографии Гумилёв, возможно, считал завершённым (хотя в 1917 году он пишет проект «относительно могущей представиться возможности набора отрядов добровольцев для французской армии в Абиссинии» — в чём явно и сам готов был принять участие). Его мечты о новых, послевоенных дальних путешествиях были связаны с Мадагаскаром — уникальной страной, находящейся на стыке африканской и южноазиатской цивилизаций. Однако, как мы знаем, судьба поэта сложилась иначе.

Суммируя, можно сказать так: экзотическое внеевропейское пространство (с которым Гумилёв впервые столкнулся ещё в отрочестве в Тифлисе) было для него, наследника романтической традиции, одновременно иным миром и этим миром в его последней подлинности. Трудно сказать, чем в первую очередь. 

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera