В вашей книге о Гумилёве вы пишете о многих вещах, которые либо малоизвестны, либо были долгое время не прояснены — от его африканских маршрутов до обстоятельств его гибели. Осталось ли что-то невыясненное о его биографии с тех пор, как вышла ваша книга?

Вы сами обозначили две главные темы, в отношении которых есть вопросы. Это вопросы, связанные с точными маршрутами африканских путешествий и с обстоятельствами гибели. Со времени момента выхода моей книги — а первое издание вышло больше 20 лет назад — о гибели Гумилёва мы действительно узнали много нового. Во-первых, были опубликованы документы — они, собственно, ещё в 1990-е годы начали публиковаться, но тогда на них не очень обратили внимание, — по таганцевской группе «Петроградская боевая организация Владимира Таганцева» фигурировала в политическом деле, по которому в 1921 году было репрессировано больше 800 человек, из них больше ста расстреляно или убито при задержании. О том, каковы были возможности организации, до сих пор нет согласия в исторической науке. ⁠ , подтверждающие факт её активной деятельности. Ведь в 1990-е распространилась теория о том, что всё дело было сфабриковано чекистами, и даже сейчас есть историки, которые продолжают это утверждать — хотя уже понятно, что нет, это было вполне реальное подполье и Гумилёв в нём участвовал. Что, в общем, тоже было известно из различных источников, потому что он был тот ещё конспиратор.

Последнее открытие, действительно очень важное, было историком Анатолием Разумовым: в 2024 году стала известна точная дата гибели Гумилёва — не 25 августа 1921 года, как думали раньше, а 26 августа. Были обнаружены документы, касающиеся расстрела Гумилёва и других членов таганцевской группы — кроме самого Таганцева, который был расстрелян 27-го.

Многое, что неясно в таганцевской истории, не связано с Гумилёвым. Как раз с ним более-менее всё понятно: его допросы и касающиеся его материалы допросов Таганцева опубликованы. Больше никто ничего о нём сказать не сможет, потому что те люди, с которыми он непосредственно контактировал, — Юрий Герман и Вячеслав Шведов — погибли при аресте, соответственно, их не допрашивали. А не выяснено до сих пор, были ли у таганцевской группы, этой сети подпольных кружков, реальные связи, например, в Красной армии. Это будет изучено, только когда будут опубликованы все эти дела. Они до сих пор засекречены.

Напомните, какова была роль Гумилёва в организации? Что он должен был делать? 

Он, как следует из материалов дела, взялся за сочинение прокламаций — написал, действительно, одну или две прокламации, брался распространять другие прокламации. По свидетельству Германа, взял какие-то деньги на организационные расходы, — видимо, собирался какой-то гектограф делать или что-то в этом роде. Ничего у него не получилось, деньги он потом вернул. И ещё он обещал в момент восстания, которое они готовили, привести каких-то людей. Он сам говорил, что никого конкретно не имел в виду: думал, что людей на улице возьмёт и приведёт. Но понятно, что это он говорил на допросах. А так он действительно пытался вовлечь в это подполье людей из числа своих приятелей, меньше всего годившихся для такого рода борьбы: Георгия Иванова и так далее. Собственно, во время Кронштадтского восстания он на свой страх и риск, не получив никаких инструкций, отправился в рабочие районы. Смешно оделся, видимо предполагая, что это вызовет к нему доверие в пролетарской среде. С мешком, набитым газетами, отправился агитировать. Это описано Одоевцевой в мемуарах и подтверждается Ольгой Гильдебрандт Ольга Гильдебрандт-Арбенина (1899–1980) — театральная актриса, художница, мемуаристка. Входила в круг Николая Гумилёва, была замужем за прозаиком Юрием Юркуном. Адресат нескольких стихотворных посвящений Гумилёва, Мандельштама, Кузмина. ⁠ в её мемуарах. 

Вот это, собственно, всё, что можно сказать о его подпольной деятельности. По-видимому, после Кронштадтского восстания он от этой деятельности отошёл. То есть речь шла о двух-трёх месяцах в начале 1921 года.

А Африка? 

Есть некоторые проблемы с его маршрутами. Существует общепринятая версия, но некоторыми исследователями, в том числе покойным Евгением Степановым, она подвергалась сомнению. Степанов предполагал, что, возможно, Гумилёв пересёк экватор и возвращался в Петербург другим путём.

О первых его путешествиях известны какие-то детали, но, в общем, там ничего особенно интересного не было. Он жил в Аддис-Абебе, выезжал на какие-то охоты. А в 1913 году это была действительно научная экспедиция. Начало экспедиции подробно освещено в первой части «Африканского дневника» Гумилёва, а вторая часть дневника — это обрывочные записи, прерванные на полуслове, так что непонятно, что там было в самом конце. Но в общем я бы сказал, что в жизни Гумилёва белых пятен меньше, чем в жизни многих других писателей.

А есть ли белые пятна в текстологии его наследия?

У Гумилёва сравнительно мало текстов, не опубликованных при жизни. Но вот, например, несколько стихотворений, которые не вошли в первое издание книги «Романтические цветы» 1908 года — первой его, в общем, настоящей книги, если не считать детскую книжку «Путь конквистадоров». Сам он считал своей первой книгой «Романтические цветы». И во второе её издание в 1918 году он добавил несколько стихотворений. Когда эти стихи написаны? Это «Крыса», это «Рассвет» — интересные, хорошие стихи. Действительно ли они написаны в 1900-е годы, в юности, или уже позднее, в десятые годы, и стилизованы под его юношеские стихи? Вот этого мы не знаем. Тут нужны какие-то дальнейшие изыскания. Я не занимался текстологией Гумилёва, но больших проблем в ней, по-моему, нет. 

Несколько лет назад мы с вами говорили о «Заблудившемся трамвае», и вы рассказывали о том, как влияние Гумилёва, несмотря на фактический запрет его имени, почти никогда не упоминавшегося, ощущалось в кругу младших авторов, в том числе таких его учеников, как Николай Тихонов. А когда мы беседовали о Георгии Иванове, я спрашивал, каким образом к вам, вашему поколению, пришли его стихи. Такой же вопрос у меня и о Гумилёве: как его поэзия дошла до читателей 1970–80-х годов, ещё перед тем периодом, когда её начали активно и много публиковать официально? 

Смотрите, во-первых, конечно, Гумилёв ходил в самиздате, и были у людей, причём у обычных людей, инженеров, экземпляры самиздатских книг, гумилёвские сборники, даже переплетённые. Потом была одна хрестоматия для студентов педагогических вузов, в которую были включены стихи Гумилёва. Обычно в антологии его стихи не включались — в томе «Библиотеки всемирной литературы», посвящённом началу XX века, где были и символисты, и Кузмин, и ранняя Ахматова, и ранний Мандельштам, и Пастернак, Гумилёва не было. Интересно, что там не было и Ходасевича, но Ходасевича каким-то пиратским, контрабандным образом удалось включить в двухтомник «Советская поэзия» той же «Библиотеки всемирной литературы». Там его стихи, написанные до эмиграции, в 1921–1922 годах, — неплохая подборка.

А Гумилёва почти нигде не было, но вот в этой хрестоматии для студентов педагогических вузов, — кстати, очень хорошей — он был. Оттуда я узнал, например, Ивана Коневского Иван Иванович Коневской (настоящая фамилия — Ореус; 1877–1901) — поэт, критик, переводчик. Коневской печатался в коллективных сборниках старших символистов. В 1900 году вышел его первый поэтический сборник «Мечты и думы». В возрасте 23 лет Коневской утонул, купаясь в реке. Валерий Брюсов называл себя поклонником таланта Коневского и написал о нём посмертную статью под заголовком «Мудрое дитя». ⁠ , Бориса Садовского Борис Александрович Садовской (1881–1952) — поэт, критик, литературовед. Входил в круг символистов, дружил с Блоком, Белым, Брюсовым и Соловьёвым. В творчестве ориентировался на поэзию XIX века, прозу стилизовал под мемуары пушкинской эпохи, был поклонником и биографом Афанасия Фета. Со временем всё больше придерживался правых взглядов и романтизировал дворянство. С 1916 года из-за долгой болезни был парализован и большую часть жизни провёл один. ⁠  и каких-то ещё интересных поэтов. Ещё была книга Владимира Орлова о поэзии Серебряного века, где тоже была глава про Гумилёва, — правда, Гумилёва он там старательно ругает, потому что иначе бы эту главу просто не пропустили. Но тем не менее она там есть. Ну и вообще его творчество как-то было известно — некоторые стихи были просто на слуху: в 70-е все знали, например, несчастного «Жирафа» или «Капитанов», хотя понятно, что это не лучший Гумилёв. Я в 1981 году, когда мне было 16 лет, прочитал «Огненный столп» полностью — и он для меня стал важной книжкой. 

Почему, собственно, имя Гумилёва чуть ли не дольше прочих оставалось под запретом? Неужели таганцевское дело всё ещё казалось опасным для власти в 80-е — или это просто была какая-то инерция?

Дело в том, что у советской власти была своя странная логика. Сегодня она, кстати, во многом воспроизводится. Гумилёв не был реабилитирован, а если человек был репрессирован и не реабилитирован, он как бы не существовал. Поэтому, например, невозможно было позитивное упоминание о Бухарине или, скажем, о Каменеве. 

То есть это бюрократическая логика?

Да, бюрократическая: реабилитирован — и всё в порядке. Мандельштама реабилитировали, Бабеля реабилитировали — нормально, можно издавать. Хотя с Мандельштамом тоже была проблема: он был реабилитирован по одному делу и не реабилитирован по другому, но всё-таки реабилитация была.

Проблема была и с эмигрантами: одних можно было издавать, других нельзя. И вопрос о том, кого можно, кого нельзя, был подвижным. Поэтому, например, с изданиями Ходасевича всегда была сложность: было неясно, он хороший эмигрант или плохой. Понятно было, что Бунина можно, потому что он эмигрант, но как бы прощённый. А Мережковского — нельзя. И с Ходасевичем было непонятно.

С Гумилёвым же было ясно: не реабилитирован, и всё. Потому в 1960-е годы и добивались его реабилитации, чтобы можно было печатать. Вроде бы этот вопрос даже сдвинулся с мёртвой точки к 1967 году, но тут появились воспоминания Одоевцевой, где она описывает, как Гумилёв ей рассказывал про свою подпольную деятельность, — и это резко изменило тенденцию.

И Мандельштам, и Ходасевич по-прежнему живо ощутимы в современной русской поэзии. Они по-прежнему живые собеседники. Есть ли что-то такое в отношении Гумилёва — или это архив, который мы любим и помним, но он никак на нас не влияет?

Ну смотрите: есть ранний Гумилёв, который, конечно, отошёл либо в область архива, либо в область чтения для юношества. Отдельные стихи действительно живут, но в целом понятно, что современный культурно адекватный взрослый человек вряд ли будет зачитываться «Капитанами». Но есть зрелый Гумилёв — «Огненного столпа», «Костра», некоторых стихотворений из «Колчана», — и это, по-моему, живёт в культуре. Тот же «Заблудившийся трамвай», или «Память», или «Шестое чувство».

Кто уже после тихоновцев, после романтических двадцатых был главным продолжателем гумилёвской линии?

Гумилёвская линия была очень важной для шестидесятников в ранние периоды их творчества, когда они ещё не добрались до Мандельштама и тем более Ходасевича или Кузмина. Причём Гумилёв был важен не только для шестидесятников, но и для более раннего поколения, военного. В замечательной книге Романа Тименчика «История культа Гумилёва» описывается, каких поэтов читали в дневниках военных лет будущие фронтовые поэты. Два главных поэта, которые присутствуют у них постоянно, когда они предлагают друг другу что-то почитать вслух, притом что все они были пламенные комсомольцы, — это, как ни странно, Цветаева и Гумилёв.

То есть не «Тихонов, Сельвинский, Пастернак» Из стихотворения Эдуарда Багрицкого «Разговор с комсомольцем Н. Дементьевым» (1927): «А в походной сумке — / Спички и табак, / Тихонов, / Сельвинский, / Пастернак…» ⁠ ?

Да, не Тихонов-Сельвинский-Пастернак. Перед войной — Цветаева, которая только что вернулась и которую не печатают, но они знают её стихи и зачитываются ими, — и Гумилёв.

И, конечно, для андеграундных шестидесятников — Роальда Мандельштама Роальд Чарльсович Мандельштам (1931–1961) — поэт, важнейший представитель советского поэтического андеграунда 1950-х. При жизни не публиковался, последние годы жизни тяжело болел. Стихи печатались с 1970-х — сначала на Западе, потом в России. ⁠ , Станислава Красовицкого Станислав (Стефан) Яковлевич Красовицкий (1935–1925) — поэт, священник. Годы основной поэтической активности пришлись на конец 1950-х. Примыкал к андеграундной «группе Черткова», после воцерковления в 1960-е уничтожил большую часть написанного. В 1989-м эмигрировал в США, стал диаконом, затем священником РПЦЗ, впоследствии несколько раз менял церковную юрисдикцию. В 1992 году вернулся в Россию, жил в Подмосковье.  ⁠ , может быть, Евгения Рейна — Гумилёв был важен, все они через него прошли. Потом его стихи скорее ушли в литературный подтекст — то есть вряд ли в 70-е годы Гумилёв был главным поэтом, но какие-то его отзвуки чувствуются у Михаила Генделева, например. В нашем поколении были люди, которые зачитывались Гумилёвым. Это коррелировало с какими-то смешными православно-монархическими симпатиями — но тем не менее это тоже было. И я думаю, что очень сильно влияние Гумилёва на низовые жанры, на рок-поэзию. 

Возвращение текстов Гумилёва как раз совпало с обострённым интересом к проектам, отвергнутым советской властью и воспринимавшимся как альтернативные. Давайте снова будем православными, а не нужно ли царя вернуть и так далее. Получается, что Гумилёв входил в этот политический комплекс идей? 

Да, разумеется, потому что это одна из проекций гумилёвской личности на плоскость. Есть несколько проекций: мэтр-формалист, авантюрист, мореплаватель, стрелок, путешественник и так далее. И ещё одна проекция — офицер-монархист. И Гумилёва некоторые воспринимали в этом контексте. Хотя он был человеком скорее аполитичным, пусть и погиб в политической борьбе. Монархизм его был чисто эстетическим, он не был сторонником возвращения к романовской монархии. У него были утопические идеи о том, что миром должны управлять поэты. Власть жрецов и поэтов должна прийти на смену власти воинов, купцов и народа. 

Не кажется ли вам, что из всех его ипостасей меньше всего внимания привлекает его деятельность как практика и теоретика перевода? 

Да, хотя создание так называемой советской школы поэтического перевода — это, в общем, дело рук трёх людей: Лозинского, Чуковского и Гумилёва. Именно Гумилёв сформулировал принципы перевода, которые потом легли в основу этой школы. То же касается других институций советской литературы. Советские ЛИТО восходят к студиям Гумилёва. Союз писателей восходит к «Цеху поэтов», во главе которого стоял Гумилёв. Это вообще интересная тема: советская литература и наследие Гумилёва. 

Как вы думаете, важнейшие деятели этой школы, например Кашкин Иван Александрович Кашкин (1899–1963) — переводчик и теоретик перевода. Занимался в первую очередь англоязычной поэзией и прозой, в начале 1930-х стоял у истоков советской школы художественного перевода. Был яростным противником формалистического, «буквалистского» подхода, критиковал сторонников этого метода — в первую очередь Евгения Ланна и Александру Кривцову. ⁠ , отдавали должное Гумилёву? Или это было для них уже невозможно? 

Для себя, конечно, отдавали. Они всё-таки были людьми дореволюционной выучки. Кашкин — это было в Москве, а кто символизировал эту школу поэтического перевода, такой советский мейнстрим, у нас в Ленинграде? Там в 1970–80-е годы было два человека: один — Юрий Корнеев, который был, конечно, абсолютно советским человеком, но он был как раз из этих довоенных мальчиков, которые, будучи пламенными комсомольцами, зачитывались в том числе Гумилёвым. А второй человек — Эльга Львовна Линецкая, человек 20-х годов, из условного круга Вагинова. То есть из людей, для которых вещи, связанные с Гумилёвым и его окружением, были частью биографии. Ленинградская школа перевода — это всё студия Линецкой. То есть здесь преемственность очень прямая.