Репринт: принцесса Ангина, второе апреля и оправдание черновиков
В рубрике «Репринт» мы рассказываем о долгожданных переизданиях книг, которые заслуживают вашего внимания. В этом выпуске — сразу восемь переизданий осени: романы Авдотьи Панаевой, Бориса Поплавского и Людмилы Петрушевской, критика Георгия Адамовича, стихи Владимира Уфлянда, детские рассказы Ильи Зверева, забытый травелог Мариэтты Шагинян и абсурдистский сказочный шедевр Ролана Топора.
Авдотья Панаева. Мелочи жизни
В «Редакции Елены Шубиной» вышли под одной обложкой два романа Авдотьи Панаевой — не просто мемуаристки и спутницы жизни Некрасова, а замечательной писательницы, чьё имя слишком негромко прозвучало и при жизни, и в XX веке. О восстановлении справедливости рассказывает ведущий редактор издательства Дарья Гаврон.
Дарья Гаврон:
«Редакция Елены Шубиной» переиздала романы Авдотьи Яковлевны Панаевой — «Мелочи жизни» (1854) и «Женская доля» (1862). Впервые после журнальных публикаций эти тексты возвращаются к читателю. Подготовкой тома занимались филологи Зоя Гусева, Ксения Колюпанова, Павел Успенский и Андрей Федотов, которые также выступили авторами вступительной статьи, комментариев и словаря. Составители подчёркивают: Панаева — не спутница поэта, а самостоятельная и профессиональная писательница, чьё участие в литературном процессе было полноценным и значимым.
В центре первого романа — «Мелочи жизни» — судьбы двух воспитанниц московского пансиона, Элень и Наташи. Они обе проходят через испытания браком, светскими условностями и общественными предрассудками. Второй роман, «Женская доля», рассказывает о молодой женщине Софье, чей брак оборачивается столкновением с лицемерием, жестокостью и двойной моралью. В своих текстах Панаева не ограничивается критикой консервативного общества. Она обращает внимание и на тех, кто прикрывает новые формы унижения красивыми словами о равноправии. Эта оптика делает её прозу актуальной и понятной сегодня. Исследовательница Мария Нестеренко замечает: «Внимательное чтение показывает, что многое и по сей день остаётся для женщин неизменным».
По форме проза Панаевой не была новаторской, однако писательница смогла обогатить русский реализм. Она принадлежит к тем «обыкновенным талантам», без которых, по слову Белинского, невозможна «нормальная литературная жизнь». Её романы — не просто документ эпохи, но и возможность услышать женский голос в литературе, где долгое время доминировали мужские, и проследить, как обсуждались «женские вопросы» в тот момент, когда они только начинали звучать в обществе.
Георгий Адамович. Оправдание черновиков
Ещё одна новая книга «Редакции Елены Шубиной» — тщательно подготовленный том мемуаров, публицистики и избранных стихотворений Георгия Адамовича. Участник «Цеха поэтов», Адамович стал одним из двух самых влиятельных критиков первой волны русской эмиграции (вторым был его многолетний соперник Вячеслав Ходасевич). Собранные вместе, его тексты позволяют понимать, почему Адамович пользовался таким авторитетом. О книге по нашей просьбе рассказала ведущий редактор «Редакции Елены Шубиной» Дана Сергеева.
Дана Сергеева:
Историко-филологический факультет Петербургского университета, «Бродячая собака», «Цех поэтов» — так начинается поэт Георгий Адамович. Петербург навсегда останется для него местом, определившим мировоззрение. В альманахе «Цеха поэтов» появятся его первые критические опыты, с которых начнётся Адамович-критик.
«Париж, пришедший на смену Петербургу, заставил изменить «литературное бытие». Если в начале своего эмигрантского существования Адамович в писательском мире — стихотворец не без своеобразия, но всё-таки — один из многих, то к концу двадцатых он в первую очередь литературный критик, и уже — один из немногих», — пишет литературовед Сергей Федякин, составивший нашу книгу, автор статьи и комментариев.
Адамович-поэт ратует за простоту и ясность: ничего лишнего в стихах, яркие образы и сложные размеры допустимы, но они не должны отвлекать от главного.
Адамович-критик же не признаёт правил. В его статьях неочевидные литературные параллели, невероятно вольные цитаты и неожиданно уместные мемуарные зарисовки.
А «мемуарный очерк он не оставляет без россыпи замечаний литературно-критического характера. Его дар мемуариста неоспорим».
Адамович тонкий и остроумный публицист, в ХХI веке звучащий легко и современно. Завидую тем, кому только предстоит открыть его статьи для себя.
Людмила Петрушевская. Время ночь. Роман и две повести
В издательстве Esterum Publishing вышло переиздание трёх ключевых прозаических текстов Людмилы Петрушевской — среди них роман «Время ночь», входящий в список 108 главных русских книг по версии экспертов «Полки». Мы попросили издателя Леонида Межибовского рассказать об этом собрании.
Леонид Межибовский:
Одной из первых издательских мечт, которые в определённой степени и привели меня к открытию издательства, были две книги Людмилы Петрушевской — книга прозы и собрание пьес, которые я помнил и любил с начала 80-х, когда они ходили в самиздате. Я подумал, что чем ждать, когда они наконец появятся и появятся ли вообще, проще ни от кого не зависеть, а делать что нравится и хочется. Но долго не получалось «выйти» на автора, а тем временем у меня выходили другие книги — и каждая была в ряду тех, издателем которых я был рад оказаться. А когда наконец получилось связаться с автором, то дальше пошло всё быстро, и книга вышла примерно через три месяца после первого разговора с агентом Людмилы Стефановны и с ней самой. В сборнике опубликованы самые известные её роман и повести — «Время ночь», «Свой круг» и «Смотровая площадка». Книга дополнена графическими работами Людмилы Петрушевской, созданными специально для этого издания в 2026 году.
Моя, если так можно сказать, «издательская идея» или интенция — консервация текстов. Я издаю книги по технологии print-on-demand, что при отличном качестве печати избавляет от необходимости думать о тираже, книги попадают во все западные книготорговые сети и (что соответствует упомянутой консервации) остаются в продаже, пока существуют эти самые книготорговые сети. Эта консервация касается и прежде публиковавшихся, но давно распроданных произведений (как в случае с Петрушевской или с уже забываемыми авторами), и новых произведений известных или менее известных писателей. Книга издана — и текст зафиксирован и существует.
Борис Поплавский. Аполлон Безобразов
Издательство «Чехов и компания» выпустило роман Бориса Поплавского «Аполлон Безобразов» — его главное прозаическое произведение и сюрреалистическую картину нищей русской эмиграции в Париже 1920-х. Издание, подготовленное филологом Виктором Димитриевым, снабжено подробным комментарием и архивными дополнениями. По нашей просьбе составитель рассказал о книге.
Виктор Димитриев:
Что может объединить экзальтированного молодого эмигранта, русского «сектанта» богатырского сложения, послушницу монастыря, уязвлённую собственной жалостью к другим, мистика с витиеватой биографией, ударившегося в ересь аббата и стоика, безразличного к собственной жизни? Все они — герои первого романа Бориса Поплавского «Аполлон Безобразов», написанного на рубеже 1920–30-х годов. Они блуждают по дождливому Парижу, приходят на авангардные балы, рисуют бессмысленные надписи в заброшенном особняке, окрашивают диковинные цветы и отправляются в путешествия. А в центре этого необычного мира оказывается один из самых нерусских персонажей русской литературы — холодный интеллектуал, отрёкшийся от мира Аполлон Безобразов. Одни увидят в романе портрет «молодого» поколения русской эмиграции и описание быта русского Парижа, другие — рассказ о мистических поисках его маргинальных героев, в каждом из которых воплощается одна из крайностей личности самого Поплавского.
Подготовка нового издания потребовала разобраться в непростой истории написания и публикации романа. При жизни Поплавского он выходил только отдельными главами, а ксерокопия рукописи, по которой в начале 1990-х годов было подготовлено первое полное издание, впоследствии оказалась утрачена. Поэтому нужно было обратиться к истории прежних публикаций, сопоставить разные варианты текста и попытаться проследить, как менялся замысел романа. В книгу вошли ранняя версия финала, «Дневник Аполлона Безобразова», разночтения с прижизненными публикациями и два ранее не публиковавшихся документа из московских архивов Поплавского. Один из них — неизвестная глава, по всей вероятности продолжавшая первоначальный финал романа. Другой — наброски философского диалога между «А. Б.» и «Б. П.», в которых нетрудно узнать Аполлона Безобразова и самого Бориса Поплавского.
Наконец, значительную часть работы составил историко-литературный комментарий. Хотелось по возможности избежать в нём пересказа общеизвестных сведений об упоминаемых именах и событиях и не пытаться ставить целью простое уточнение источников обнаруженных цитат. Значительное число подобных контекстов сегодня не составит особенного труда отыскать самостоятельно. Здесь же каждое подобное объяснение источника включает в себя историю его появления в русском зарубежье и причину возникновения у Поплавского. Так постепенно складывалась своего рода карта интеллектуальной жизни русской эмиграции с её сложным переплетением литературных, философских, религиозных и мистических влияний. В результате комментарий превратился в самостоятельное исследование жизни русского Парижа, увиденной через одну необыкновенную книгу.
Илья Зверев. Второе апреля
В импринте «Альпина.Дети» вышло новое издание книги детских рассказов Ильи Зверева, написанных в 1960-е годы и с тех пор не терявших популярности. В книгу включены иллюстрации близкого друга Зверева — великого художника и скульптора Вадима Сидура. Для «Полки» о «Втором апреля» подробно рассказывает редактор издательства Варвара Алёхина.
Варвара Алёхина:
С одной стороны, мы, как и другие издатели, всё время ищем хорошую прозу о школе, которая не поучает в лоб, но помогает ребёнку разобраться в себе и в людях вокруг.
А с другой — читатели часто просят у нас что-нибудь вроде «Денискиных рассказов» Виктора Драгунского. Классика снова в моде, её переиздают с иллюстрациями современных художников и ставят в театрах. Родителям нужны книги, которые, как машина времени, возвращают их в собственное детство. На базе таких книг можно поговорить с ребёнком о том, как тогда жили и что чувствовали, о жизни, которой больше нет. И это не метафора.
«Второе апреля», как нам кажется, стоит ровно на пересечении этих двух запросов. Так мы и решились на эксперимент. Ранее мы не переиздавали советские тексты. Это первый опыт.
Эта книга всё ещё актуальна, даже несмотря на изменившийся контекст. В предисловии, которое открывает книгу, Мария Зверева, дочь писателя, отвечает на этот вопрос коротко: «Главное не изменилось!» Те же вопросы приходится решать «и впервые влюбившись, и выбирая, сказать правду или солгать, и, добившись свободы, что-то с этой свободой делать».
Шестой «Б» клянётся целый день говорить только правду. К вечеру рушатся репутации, урок литературы сорван, и взрослые, оказывается, тоже врут. В другом рассказе семиклассникам позволяют самим решить, кто с кем сидит, и за три дня свобода доводит класс до бойкота. Главное, что, несмотря на контекст шестидесятых, читатель узнаёт в героях себя и соседа по парте.
Ещё эти тексты ничему не учат в лоб. А ведь советские тексты часто грешат этим. Современные дети ждут от книги разговора на равных и сразу чувствуют, когда автор через героев принимается учить их уму-разуму. Но Зверев над поучительной литературой и сам посмеивается. В «Художнике Тютькине» он вспоминает пионерские повести, где самого неисправимого выбирают в редколлегию и он сразу исправляется, и добавляет: «Есть такие повести, которые не надо путать с настоящими!» Взрослые у него часто неправы, решения принимают дети, и ответственность за принятые решения несут тоже они.
В книге больше двадцати сносок. В них объясняется, что такое районо, магник, промокашка и ковбойка, кого называли пижоном и как была устроена пионерская организация. Есть и исторические сноски: про борьбу с тунеядством и про запрет абстракционизма после выставки в Манеже. Объяснять всё подряд мы не стали и ставили сноски только там, где без них ускользнёт смысл. Остальное, как пишет в предисловии Мария Зверева, «вам с удовольствием расскажут ваши бабушки, дедушки или родители». Мы с ней согласны и охотно оставили эту работу им.
Рисунки Вадима Сидура — первые иллюстрации к этим рассказам. В 2010-х книгу уже переиздавали, но с иллюстрациями Марии Грачёвой. Нам хотелось, чтобы сегодняшний читатель увидел книгу такой, какой увидели её авторы в шестидесятые. Зверев и Сидур дружили, и Мария Зверева называет тот сборник их «общим шагом в наступивший оттепельный мир». На привычную советскую детскую иллюстрацию эти рисунки совсем не похожи. Сидур был скульптором-авангардистом и рисовал скупо: пара уверенных линий, большое чёрное пятно, а характер героя уже понятен. Это графика оттепели, сдержанная и насмешливая, как проза Зверева.
Мариэтта Шагинян. Путешествие в Веймар
Книги Мариэтты Шагинян, за исключением, может быть, романа «Месс-Менд», сегодня не пользуются большой популярностью. Но издательство Ad Marginem пошло на риск и напечатало одну из самых малоизвестных её вещей — травелог «Путешествие в Веймар», написанный задолго до того, как Шагинян стала пламенной советской пропагандисткой. Выпускающий редактор Мария Махова объясняет, почему на эту книгу стоит обратить внимание.
Мария Махова:
Мариэтта Сергеевна Шагинян известна в первую очередь как автор агитационной прозы и как главный историограф Ленина. Реже вспоминается модернистский период её творчества, когда она писала символистские стихи и была даже более почитаема, чем Цветаева. К этому же времени относится её близкое знакомство с мыслителем и публицистом, главой кружка русских гётеанцев Эмилем Карловичем Метнером, благодаря которому Шагинян стала «приверженцем Гёте на всю жизнь» и которому посвятила своё «Путешествие в Веймар». Вслед за своим учителем в 1914 году Шагинян отправляется в Германию, чтобы посетить гётевские места. Но уже через несколько дней объявляют о начале Первой мировой войны, на вокзалах собираются толпы солдат, отправляющиеся на фронт. «Это путешествие за десять дней до 1 августа 1914 года было последним этапом культурнического идолопоклонства; в него неожиданно ворвалась политика», — отмечает она в дневнике.
Во время путешествия Шагинян записывает свои наблюдения за повседневной жизнью: рассуждает о различиях между русской и немецкой культурой и их сходстве. Проходя по улицам Гейдельберга, Вормса, Франкфурта-на-Майне, Веймара, писательница вспоминает историю этих мест, древние предания и мифы — прошлое и будущее соединяются, а «история человечества кажется сном». Она посещает дома, в которых проживали Гёте, Шиллер, Лист, размышляет о произведениях искусства и литературы, связанных с ними и другими деятелями немецкой мысли. Для Шагинян дом — это «начало всякого культа и основное проявление культуры»: вокруг него среда сгущается, образуя традицию. Получившийся травелог, с одной стороны, отражает восхищение автора немецкой культурой, а с другой стороны, он пронизан беспокойством и предчувствием надвигающейся катастрофы. В этом Шагинян предвосхитила не только знаменитую книгу Освальда Шпенглера (как она сама пишет в предисловии к первому изданию), но и отчасти философию места и рассуждения о европейской культуре Вальтера Беньямина.
В Россию писательница вернулась с готовой рукописью, но журнал, в котором она хотела его напечатать, отказался от публикации: книга получилась слишком германофильской для военного времени. «Путешествие» издали только в 1923 году, в эпоху нэпа, а после — забыли более чем на сто лет. Даже в собраниях сочинений ему не нашлось места (в девятитомнике 1971–1975 годов можно прочитать лишь «отрывки»). В Ad Marginem издание «Путешествия в Веймар» включено в серию травелогов первой половины XX века как текст, запечатлевший переломный момент — последнее лето старой Европы. Помимо затекстового комментария и послесловия, книга включает три типа иллюстраций: гравюры по рисункам Гёте из первого издания «Путешествия в Веймар», открытки начала XX века с немецкими городами и репродукции произведений искусства, которые Шагинян вспоминает или встречает во время своего путешествия.
Владимир Уфлянд. Мир человеческий изменчив
«Азбука» переиздала собрание стихотворений Владимира Уфлянда, яркого поэта ленинградской «второй культуры», друга Бродского и Лосева. Предыдущее издание этого тома, выпущенное «Звездой», давно не достать. Ответственная за новую книгу Мария Нестеренко кратко рассказала нам, почему поэзия Уфлянда важна и необходима.
Мария Нестеренко:
Переиздание книги «Мир человеческий изменчив» возвращает читателю одного из самых самобытных поэтов ленинградской неподцензурной литературы. Владимир Уфлянд (1937–2007) входил в «филологическую школу» середины 1950-х вместе с Михаилом Ерёминым, Леонидом Виноградовым и Сергеем Кулле и дружил с Бродским и Довлатовым. Как и многие его товарищи, при советской власти он почти не печатался — его стихи переписывали от руки, публиковали в самиздате и за границей. Первая книга, «Тексты», вышла в 1978 году в американском «Ардисе», а на родине сборники появились лишь в 1990-е. Бродский ценил его «феноменальные рифмы», а критики возводят его манеру к скоморошьей традиции и находят в ней родство с Хлебниковым и обэриутами. Ироничный, гротескный и при этом удивительно добрый голос Уфлянда, с его виртуозной рифмовкой и внутренней свободой, не похож ни на одно литературное течение своего времени. Собрание «Мир человеческий изменчив» (составленное Андреем Арьевым) вышло посмертно в 2011 году тиражом всего 600 экземпляров и быстро стало библиографической редкостью. Новое издание выводит эту книгу к широкому читателю и закрепляет за Уфляндом место классика неофициальной поэзии второй половины XX века, без которого история ленинградского андеграунда остаётся неполной.
Ролан Топор. Принцесса Ангина
«Самокат» вновь выпустил классический абсурдистский роман художника-сюрреалиста Ролана Топора — сказку, только притворяющуюся детской. Предыдущее издание было почти 20 лет назад. По нашей просьбе эту книгу, переведённую Надеждой Бунтман, описывает выпускающий редактор «Самоката» Екатерина Потапова.
Екатерина Потапова:
«Я не пишу басни, я пишу сказки» — так говорил Ролан Топор в одном из интервью. И раз уж его тексты — это сказки, то почему бы им не появиться в портфеле детского издательства?
«Принцесса Ангина» впервые вышла в «Самокате» в 2007 году с рисунками автора. По сути, сказка на вырост, но расти до неё придётся очень долго, примерно как лилипуту до Гулливера. В сказке этой нет морали и нет волшебства, только абсурд, который беспардонно вторгается в реальность (реальность тошнотворную, по мнению Топора).
Сам Топор любил экспериментировать с этой самой реальностью, примирять её с жизнью. Лучше всего получалось во сне, а в часы бодрствования он вынужден был оставаться многостаночником, просто чтобы выжить. Писатель, художник, сценарист, режиссёр. Откусывал понемногу от разных искусств, но никогда не был служителем одного культа. Может быть, поэтому его тексты и обладают свойствами паутины — прозрачные и липкие, они рождались где ни попадя, и их часто выметали вместе с мусором. Он всё пытался не воспринимать жизнь всерьёз, но поневоле, как это часто бывает, стал идеологом. Из обрывков его сновидений, из процеженных сквозь зубы афоризмов, из странных зарисовок на полях сделали манифест «бунтующего поколения».
ВСЯ ВЛАСТЬ ВООБРАЖЕНИЮ!
Сейчас таким лозунгом уже не оцарапаешь горло, он теперь скорее, как сироп от кашля, успокаивает.
Но Топор, как и его герои, стал инаковым не по своему желанию — это было навязано ему силой. В 1967 году, когда вышла «Принцесса Ангина», в послевоенном Париже, где сновали ещё призраки и чудовища, он противопоставил этой силе воображение, и, кажется, в 2026-м тоже больше ничего другого не остаётся.


