Фёдор Достоевский

Братья Карамазовы

1880

Итоговое произведение Достоевского — роман о главных вопросах мира, скрывающихся за детективным сюжетом. Порок здесь противостоит святости, надрыв — кротости, а слезинка ребёнка — властной карамазовщине.

комментарии: Варвара Бабицкая

О чём эта книга?

Последний роман Достоевского и завершающая часть пятикнижия «Великое пятикнижие» Фёдора Достоевского — распространённое в литературоведении совокупное обозначение его поздних романов, обладающих идейно-тематическим и поэтико-структурным сходством: «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток» и «Братья Карамазовы»., где писатель намечает современному обществу выход из мировоззренческого тупика и полемизирует с явлениями, которые считает язвами своего века: атеизмом, материализмом, утилитарной социалистической моралью, разложением семьи. Теософский трактат в оболочке детективного романа об отцеубийстве, первоначально задуманный как первая часть «Жития великого грешника», через соблазны приходящего к праведности. Три брата — Дмитрий, Иван и Алексей Карамазовы — спорят о вечных вопросах (есть ли бессмертие души? Руководит ли человеком свободная воля или одни законы природы? Существует ли Бог и Творец?), параллельно разрешая любовные и денежные коллизии. Как писал Достоевский Николаю Любимову Николай Алексеевич Любимов (1830–1897) — публицист, редактор. C начала 1860-х работал редактором в «Русском вестнике» Михаила Каткова и Павла Леонтьева. Готовил к выпуску многие романы Достоевского («Преступление и наказание», «Братья Карамазовы», «Идиот», «Бесы»). С 1865 года Любимов преподавал физику в Московском университете, а в 1882 году стал членом Совета министра народного просвещения., своему редактору в журнале «Русский вестник» Литературный и политический журнал (1856–1906), основанный Михаилом Катковым. В конце 50-х редакция занимает умеренно либеральную позицию, с начала 60-х «Русский вестник» становится всё более консервативным и даже реакционным. В журнале в разные годы были напечатаны центральные произведения русской классики: «Анна Каренина» и «Война и мир» Толстого, «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы» Достоевского, «Накануне» и «Отцы и дети» Тургенева, «Соборяне» Лескова.: «Если удастся, то сделаю дело хорошее: заставлю сознаться, что чистый, идеальный христианин — дело не отвлечённое, а образно реальное, возможное, воочию предстоящее и что христианство есть единственное убежище Русской Земли ото всех её зол».

Фёдор Достоевский. 1876 год

Bettmann/Getty Images

Когда она написана?

Замысел своего итогового произведения Достоевский вынашивал ещё в 1860-е годы: поначалу он планировал создать цикл из двух романов — «Атеизм» и «Житие великого грешника», историю падения и воскресения человеческой души в контексте актуальных событий русской и мировой истории, противопоставив злободневным умонастроениям вечные проблемы добра и зла, веры и безверия. Воплотить, однако, он успел только первую часть эпопеи. Создавались «Братья Карамазовы» с апреля 1878-го по ноябрь 1880 года, в основном — в Старой Руссе, с которой во многом срисован вымышленный город Скотопригоньевск. Во время работы над первыми книгами романа, летом 1878 года, Достоевский потерял трёхлетнего сына Алексея, умершего от эпилептического припадка — болезни, унаследованной от отца. Тяжело переживая смерть мальчика, Достоевский вместе с философом Владимиром Соловьёвым Владимир Сергеевич Соловьёв (1853–1900) — философ, публицист. После защиты диссертации в 1874 году уехал в путешествие по Англии, Франции, Италии и Египту. В 1877 году переехал в Санкт-Петербург, где сблизился с Достоевским. Получил степень доктора философии за диссертацию «Критика отвлечённых начал». Соловьёв занимался развитием идеи всеединства сущего, ввёл концепцию Софии — Души Мира, выступал за объединение всех христианских конфессий. Соловьёв значительно повлиял на религиозную философию (Николая Бердяева, Сергея Булгакова, Павла Флоренского) и всю культуру Серебряного века.посетил Оптину пустынь, где встретился со старцем преподобным Амвросием (Гренковым), после чего «вернулся утешенный и с вдохновением приступил к писанию романа»  1 Долинин А. С. Последние романы Достоевского. Как создавались «Подросток» и «Братья Карамазовы». М.; Л.: Советский писатель, 1963.. Жена писателя, Анна Григорьевна, полагала, что слова Амвросия повторяет в романе старец Зосима, утешая мать, потерявшую сына. 

Работа над романом затягивалась по разным причинам, в частности из-за болезни Достоевского, вынудившей его отправиться на лечение в Эмс; примерно через три месяца после завершения публикации писатель умер.

Илья Глазунов. Алёша Карамазов. Иллюстрация к роману «Братья Карамазовы». 1982 год

Неизвестный художник. Дом Фёдора Достоевского в Старой Руссе. Гравюра. Собрание музея Достоевского в Москве

РИА «Новости»

Как она написана?

Основной сюжет романа — детективный и мелодраматический, замешанный на нескольких пересекающихся любовных историях и денежных казусах, — перемежается вставными, отдельными по существу произведениями. Такова, например, книга шестая «Русский инок», содержащая жизнеописание и учение старца Зосимы, таковы «Мальчики», «поэма» Ивана Карамазова «Великий инквизитор», «Кана Галилейская». Сюда же — не имеющие вроде бы отношения к сюжету исповеди и манифесты героев, скажем три «Исповеди горячего сердца» Мити Карамазова («В стихах», «В анекдотах» и, наконец, «Вверх пятами»). Течение сюжета постоянно прерывается богословскими диспутами, которые ведутся разными героями и в разных регистрах — в келье старца Зосимы, «За коньячком» — в издевательском тоне между стариком Карамазовым и Смердяковым, Алёшей, Митей, Иваном и чёртом. 

В романе исключительно важен фантастический элемент — ключевую роль играют сцены снов, галлюцинаторный разговор Ивана с чёртом, видение Алёши. Вообще реалистическим этот роман можно назвать скорее условно. Так, например, Михаил Бахтин объяснял «жизненно неправдоподобные и художественно неоправданные» сцены скандалов, которыми изобилуют романы Достоевского, и в частности «Братья Карамазовы» (скандал в келье старца Зосимы, в гостиной Катерины Ивановны и проч.), специфической «карнавальной» логикой художественного мира Достоевского. Как пишет Бахтин: «Карнавализация… позволяет раздвинуть узкую сце­ну частной жизни определённой ограниченной эпохи до предельно универсальной и общечеловеческой мистерийной сцены».

Другое свойство прозы Достоевского, по Бахтину, в её полифоничности: все исповедальные высказывания его героев «проникнуты напря­жённейшим отношением к предвосхищаемому чужому слову о них, чужой реакции на их слово о себе». Всем героям «Карамазовых» свойственны «двойные мысли»: одна выражается в содержании их речи, другая, часто ими самими не осознаваемая, — в построении речи, в её интонациях и не всегда ясных паузах; материализацией этого внутреннего голоса становится, например, диалог Ивана с чёртом. Голос рассказчика, как отмечает исследователь, ничего не прибавляет к этой полифонии, становясь только одним из равноправных голосов.

Что на неё повлияло?

Ряд источников назван в романе прямо, устами героев: таковы древнеславянский апокриф «Хождение Богородицы по мукам» или «Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго — к русскому переводу этого романа Достоевский написал в 1862 году предисловие, где назвал выраженную в нём идею основной мыслью всего искусства девятнадцатого столетия: «Это мысль христианская и высоконравственная, формула её — восстановление погибшего человека, задавленного несправедливо гнётом обстоятельств, застоя веков и общественных предрассудков». Не меньшее значение имели для Достоевского и «Отверженные» — «Братьев Карамазовых» можно рассматривать как своеобразную полемику с Гюго; скажем, вопрос Ивана о допустимости всеобщего счастья ценой смерти ребёнка — ответ на мнение Гюго, что смерть малолетнего Людовика XVII была оправдана высокой целью народного благоденствия   Кийко Е. И. Достоевский и Гюго (Из истории создания «Братьев Карамазовых») // Достоевский. Материалы и исследования / Под ред. Г. М. Фридлендера. Т. 3. Л.: Наука, 1978. С. 166–172..

Михаил Бахтин указывает на огромное значение, которое имела для Достоевского диалогическая культура Вольтера и Дидро, восходящая к диалогам Сократа (в частности, в 1877 году, работая над «Братьями Карамазовыми», Достоевский планировал написать «русского Кандида» «Кандид, или Оптимизм» — повесть Вольтера, написанная, предположительно, в 1758 году. Рассказывает о странствиях по миру юноши Кандида, его возлюбленной Кунигунды и учителя Панглосса. Они становятся свидетелями сражений Семилетней войны, Лиссабонского землетрясения 1755 года, взятия Азова во время одной из русско-турецких войн и других событий. Вольтер высмеивает оптимистичное мировоззрение немецкого философа Готфрида Лейбница и вообще ставит под сомнение оптимистический пафос Просвещения: убеждение Панглосса, что «всё к лучшему в этом лучшем из миров», в повести выглядит издёвкой. «Кандид» быстро стал необыкновенно успешным среди современников; считается, что его слог оказал большое влияние на Александр Пушкина и Гюстава Флобера., — возможно, этот замысел был воплощён в романе), а также творчество Гофмана с его фантастическими и сказочными мотивами.

Любят люди падение праведного и позор его

Фёдор Достоевский

Алёша Карамазов наделён чертами житийного героя: здесь и воспоминание о матери-блаженной, как бы препоручающей его Богородице, и стремление уйти от мира, и свойство возбуждать всеобщую любовь и самому любить всех, и бессребреничество, и «дикая, исступлённая стыдливость и целомудренность». Из житийной литературы в романе прямо упомянуто «Житие Алексея человека Божия»   Ветловская В. Е. Поэтика романа «Братья Карамазовы». Л.: Наука, 1977.. На религиозно-философскую концепцию романа повлияло как творчество других беллетристов — в особенности Виктора Гюго и Льва Толстого, — так и работы философов и религиозных мыслителей Владимира Соловьёва и Николая Фёдорова Николай Фёдорович Фёдоров (1828–1903) — философ, основатель русского космизма, автор сборника сочинений «Философия общего дела». По Фёдорову, главная задача человечества — подчинить себе природу ради победы над смертью, ради воскрешения всех усопших, причём не в метафорическом смысле, а в самом прямом. Чтобы добиться этого, людям необходимо преодолеть рознь и объединить веру с наукой.

Стало общим местом сравнение Ивана Карамазова с Фаустом Гёте и с шекспировским Гамлетом. Своеобразным лейтмотивом «Братьев Карамазовых» становится цитата из монолога Карла Моора («Разбойники» Шиллера): «Поцелуй в губы и кинжал в сердце» — её выкрикивает Фёдор Павлович во время скандала в келье старца Зосимы, повторяет Дмитрий, размышляя о ссоре Грушеньки с Катериной Ивановной; она, как отмечает исследователь, «превращается в своеобразный сценарий, в соответствии с которым строится встреча Алёши и Мити накануне суда и разговор Великого инквизитора с Христом».

Наконец, замечание Достоевского в его статье «Три рассказа Эдгара Поэ» можно справедливо отнести к его собственному методу: «Он почти всегда берёт самую исключительную действительность, ставит своего героя в самое исключите­льное внешнее или психологическое положение, и с какою силою проницательности, с какою поражающею верностию рассказывает он о состоянии души этого человека!»

Николя де Ларжильер. Портрет Вольтера. 1724–1725 годы. Версаль
Эдгар Аллан По. Фотография Мэттью Брэди. 1860-е годы. Национальный архив в Колледж-Парке, США

Как она была опубликована?

Роман публиковался по частям в литературном и политическом журнале Михаила Каткова «Русский вестник» в 1879–1880 годах. В декабрьской книжке «Русского вестника» за 1879 год было по просьбе писателя напечатано его письмо Каткову, где Достоевский просил у читателей прощения за задержку с публикацией: «Это письмо — дело моей совести. Пусть обвинения за неоконченный роман, если будут они, падут лишь на одного меня, а не коснутся редакции «Русского вестника», которую если и мог бы в чём упрекнуть, в данном случае, иной обвинитель, то разве в чрезвычайной деликатности ко мне как к писателю и в постоянной терпеливой снисходительности к моему ослабевшему здоровью...»
Помимо болезни писателя, задержки были связаны с тем, что план романа значительно менялся по мере работы над ним, некоторые книги выросли почти вдвое против задуманного, добавлялись отдельные, не предусмотренные первоначально главы и книги.

«Ну вот и кончен роман! Работал его три года, печатал два — знаменательная для меня минута. К Рождеству хочу выпустить отдельное издание. Ужасно спрашивают, и здесь, и книгопродавцы по России; присылают уже деньги. Мне же с Вами позвольте не прощаться. Ведь я намерен ещё 20 лет жить и писать», — писал Достоевский Николаю Любимову 8 ноября 1880 года, отправляя в редакцию «Русского вестника» эпилог романа. Отдельным двухтомным изданием «Братья Карамазовы» вышли в начале декабря 1880 года, успех был феноменальным — половина трёхтысячного тиража была раскуплена за несколько дней. Двадцати лет и возможности написать второй роман об Алёше Карамазове у автора, однако, не оставалось: вскоре Достоевский умер.

Александр Алексеев. Литография к роману «Братья Карамазовы». 1929 год

Как её приняли?

«Братья Карамазовы» взволновали общественность ещё до завершения работы, в глазах многих окончательно утвердив Достоевского в статусе духовного учителя. Вот как, например, писательница и сотрудница Достоевского Варвара Тимофеева описывала публичное чтение автором «Исповеди горячего сердца»:

...Это была мистерия под заглавием: «Страшный суд, или Жизнь и смерть»... Это было анатомическое вскрытие больного гангреною тела, — вскрытие язв и недугов нашей притуплённой совести, нашей нездоровой, гнилой, всё ещё крепостнической жизни... Пласт за пластом, язва за язвой... гной, смрад... томительный жар агонии... предсмертные судороги... И освежающие, целительные улыбки... и кроткие, боль утоляющие слова — сильного, здорового существа у одра умирающего. Это был разговор старой и новой России, разговор братьев Карамазовых — Дмитрия и Алёши.

По словам мемуаристки, если поначалу публика была удивлена и перешёптывалась: «Маниак!.. Юродивый!.. Странный...», то к концу была глубоко взволнована и наградила чтеца громовыми рукоплесканиями.

Художник Иван Крамской писал 14 февраля 1881 года Павлу Третьякову: «После «Карамазовых» (и во время чтения) несколько раз я с ужасом оглядывался кругом и удивлялся, что всё идёт по-старому, а что мир не перевернулся на своей оси. Казалось: как после семейного совета Карамазовых у старца Зосимы, после «Великого инквизитора» есть люди, обирающие ближнего, есть политика, открыто исповедующая лицемерие, есть архиереи, спокойно полагающие, что дело Христа своим чередом, а практика жизни своим: словом, это нечто до такой степени пророческое, огненное, апокалипсическое, что казалось невозможным оставаться на том месте, где мы были вчера, носить те чувства, которыми мы питались, думать о чём-нибудь, кроме страшного дня судного...» Подобные чувства разделяли многие читатели — как записал Достоевский 23 апреля 1880 года: «…Не дают писать… <…> Виноваты же в том опять-таки «Карамазовы». …Ко мне ежедневно приходит столько людей, столько людей ищут моего знакомства, зовут меня к себе — что я решительно здесь потерялся и теперь бегу из Петербурга!»

Критика отнеслась к роману менее благосклонно. Так, Максим Антонович Максим Алексеевич Антонович (1835–1918) — литературный критик, философ и публицист. С 1861 года был сотрудником журнала «Современник», в том числе руководителем его литературно-критического отдела, сменил в журнале Николая Добролюбова. Считался преемником философских идей Николая Чернышевского и популяризатором материалистических взглядов. Большинство его статей о литературе, философии и политике были острополемическими (например, статья «Асмодей нашего времени» об «Отцах и детях» Тургенева), особенно резко критик оппонировал почвенническим журналам Михаила и Фёдора Достоевских «Время» и «Эпоха». упрекал   Антонович М. А. Избранные статьи. Философия. Критика. Полемика. Л.: Худ. лит-ра, 1938.Достоевского в проповеди порабощения, которую ведут, каждый на свой лад, и Великий инквизитор, и старец Зосима, полагая, что «Братья Карамазовы» — тенденциозный «трактат в лицах»: 

Автор, вероятно, вовсе не прибег бы к аллегории романа и изложил свою мысль только в трактате, если бы был уверен, что трактат так же сильно подействует на читателей и с таким же увлечением и азартом будет читаться и в том случае, если он не будет подправлен и сдобрен разными романтическими снадобьями и художественным перцем. 

По мнению критика, Достоевский, возвратившись к литературной деятельности после ужасного опыта каторги, ударился в мистицизм, обратился к левому славянофильству, почвенничеству и против европейского образования и просвещения, которое русской интеллигенции следует отринуть вместе с гордыней и свободной волей и искать спасения в монастырском послушании.

Критик-народник Николай Михайловский Николай Константинович Михайловский (1842–1904) — публицист, литературовед. С 1868 года печатался в «Отечественных записках», а в 1877 году стал одним из редакторов журнала. В конце 1870-х сблизился с организацией «Народная воля», за связи с революционерами несколько раз высылался из Петербурга. Михайловский считал целью прогресса повышение уровня сознательности в обществе, критиковал марксизм и толстовство. К концу жизни стал широко известным публичным интеллектуалом и культовой фигурой в среде народников., отметив «отдельные места необыкновенной яркости и силы», пенял автору на «инквизиторский характер основной тенденции», «ненужную жестокость множества подробностей и вводных сцен, картин и образов» и, главное, «томительную скуку почти всего, что относится к старцу Зосиме и младенцу Алёше», сочтя, однако, что «именно в сфере мучительства художественное дарование Достоевского и достигло своей наивысшей силы. Только он портил дело излишеством, пересаливал, слишком уж терзал своих действующих лиц и своих читателей»   Михайловский Н. Жестокий талант // Отечественные записки. 1882. № 9, 10..

Либеральный публицист Александр Градовский заключил, что у Достоевского есть «великий религиозный идеал, мощная исповедь личной нравственности, но нет даже намёка на идеалы общественные»   Градовский А. Д. Мечты и действительность // Голос. 1880. 25 июня. № 174.. Владимир Соловьёв, отвечая Михайловскому, вступился за писателя в заметке 1882 года «Несколько слов по поводу «жестокости»: «У него был в самом деле нравственный и общественный идеал, не допускавший сделок с злыми силами, требовавший не того или другого внешнего приложения злых наклонностей, а их внутреннего нравственного перерождения, идеал, не выдуманный Достоевским, а завещанный всему человечеству Евангелием». 

Константину Леонтьеву Константин Николаевич Леонтьев (1831–1891) — философ, писатель, консервативный идеолог. Был военным врачом на Крымской войне, служил в русских консульствах на Крите, в албанском городе Янину, Салониках, работал в газете «Варшавский дневник», работал в Московском цензурном комитете. Последние несколько лет жизни жил в Оптиной пустыни, незадолго до смерти принял тайный постриг под именем Климент и переехал в Сергиев Посад, где скончался от пневмонии. Автор повестей, романов, публицистических сборников. Леонтьев в своих статьях критиковал либерализм, мещанство, выступал за сильную власть, «византизм» и союз России со странами Востока.мысль о преобразовании мира путём индивидуального духовного подвига показалась противной «и здравому смыслу, и Евангелию, и естественным наукам»; «скучно до отвращения — пир всемирного однообразного братства», «поголовная однообразная кротость»   Леонтьев К. Н. О всемирной любви, по поводу речи Ф. М. Достоевского на Пушкинском празднике // Наши новые христиане. Ф. М. Достоевский и гр. Лев Толстой. По поводу речи Достоевского на празднике Пушкина и повести гр. Толстого «Чем люди живы?». М.: Тип. Е. И. Погодиной, 1882.. Обер-прокурор Святейшего синода Константин Победоносцев испытывал по тому же поводу настоящую тревогу — в письме Екатерине Тютчевой Екатерина Фёдоровна Тютчева (1835–1882) — фрейлина императрицы Марии Александровны, дочь поэта Фёдора Тютчева. Увлекалась журналистикой и переводами: например, перевела на английский язык проповеди митрополита Филарета, изданные в 1873 году в Лондоне. Дружила и активно переписывалась с государственным деятелем Константином Победоносцевым и многими интеллектуалами своего времени.от 4 февраля 1882 года он писал: «Ведь они подлинно думают и проповедуют, что Достоевский создал какую-то новую религию любви и явился новым пророком в русском мире и даже в русской церкви».

Критик Максим Антонович называл роман Достоевского тенденциозным трактатом в лицах
Иван Крамской. Автопортрет. 1867 год. Государственная Третьяковская галерея. Крамской писал: «После «Карамазовых» (и во время чтения) несколько раз я с ужасом оглядывался кругом и удивлялся, что всё идёт по-старому, а что мир не перевернулся на своей оси»

Что было дальше?

Достоевский умер от туберкулёза лёгких 28 января (9 февраля) 1881 года, через два месяца после окончания публикации «Братьев Карамазовых». Его похороны превратились в многотысячную манифестацию, гроб до могилы несли на руках. На надгробии писателя высекли слова из Евангелия от Иоанна: «Аще зерно пшеничное пад на земли не умрет, то едино пребывает; аще же умрет, мног плод сотворит». Те же слова в современном ему переводе Достоевский поставил эпиграфом к «Братьям Карамазовым».

«Карамазовы» были восприняты во всём мире как духовное завещание Достоевского и повлияли на литературу уже XX века — таких писателей, как Франц Кафка, Джеймс Джойс, Франсуа Мориак, Томас Манн (особенно «Доктор Фаустус»), Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Джон Стейнбек. Известно, что «Карамазовы» были последней книгой, которую читал Лев Толстой. О влиянии романа на свою жизнь и взгляды говорили Людвиг Витгенштейн, Мартин Хайдеггер, Альберт Эйнштейн. Альбер Камю посвятил Ивану Карамазову много строк в эссе «Человек бунтующий», Зигмунд Фрейд, называвший «Карамазовых» «величайшим романом из всех, когда-либо написанных», написал статью «Достоевский и отцеубийство», в которой трактовал не только сюжет романа, но и биографию Достоевского в свете Эдипова комплекса. «Братьев Карамазовых» до сих пор регулярно называют в числе своих любимых книг мировые знаменитости и политические лидеры. Особенной популярностью пользуется «Легенда о Великом инквизиторе», часто издающаяся как отдельная книга.

Отвлечённо ещё можно любить ближнего и даже иногда издали, но вблизи почти никогда

Фёдор Достоевский

Собственно, с работы Василия Розанова «Легенда о великом инквизиторе Ф. М. Достоевского. Опыт критического комментария» (1891) началось и научное осмысление романа в России. «Поэма» Ивана Карамазова стала вызовом для большинства русских религиозных философов рубежа веков — от Сергея Булгакова и Николая Бердяева до Семёна Франка и Льва Карсавина; глубокий анализ «Легенды», связанный, во-первых, с противопоставлением православия католичеству, во-вторых, с предчувствием будущего  религиозного обновления, можно найти в книге Дмитрия Мережковского «Л. Толстой и Достоевский». В советское и постсоветское время «Карамазовых» продолжали изучать с точки зрения текстологии, мифологических подтекстов и, конечно, философской этики: можно выделить работы Аркадия Долинина, Георгия Фридлендера, Валентины Ветловской, Владимира Кантора.

«Братья Карамазовы» неоднократно инсценировались и экранизировались. Самые ранние постановки запрещались цензурой, видевшей в романе «что-то нравственно ядовитое»; впервые поставить «Карамазовых» удалось в 1899 году, зато в XX и особенно XXI веке спектаклей по роману было множество — вплоть до балета и рок-оперы. Среди экранизаций стоит назвать трёхсерийную работу Ивана Пырьева, Михаила Ульянова и Кирилла Лаврова (двое актёров досняли фильм после смерти Пырьева) и «Мальчиков» 1990 года, где в эпизоде снялся правнук Достоевского Дмитрий. Ещё одна, скорее курьёзная экранизация — фильм 1958 года с Юлом Бриннером в роли Мити: в финале Иван и Алёша, подкупив кого следует, устраивают побег Мити с Грушенькой за границу.

«Братья Карамазовы». Режиссёр Ричард Брукс. США, 1958 год

«Братья Карамазовы». Режиссёр Иван Пырьев. СССР, 1968 год

«Братья Карамазовы». Режиссёр Иван Пырьев. СССР, 1968 год

«Мальчики». Режиссёры Юрий Григорьев, Ренита Григорьева. СССР, 1990 год

«Мальчики». Режиссёры Юрий Григорьев, Ренита Григорьева. СССР, 1990 год

«Братья Карамазовы». Режиссёр Юрий Мороз. Россия, 2008 год

«Братья Карамазовы». Режиссёр Юрий Мороз. Россия, 2008 год

«Братья Карамазовы». Режиссёр Ричард Брукс. США, 1958 год

«Братья Карамазовы». Режиссёр Иван Пырьев. СССР, 1968 год

«Братья Карамазовы». Режиссёр Иван Пырьев. СССР, 1968 год

«Мальчики». Режиссёры Юрий Григорьев, Ренита Григорьева. СССР, 1990 год

«Мальчики». Режиссёры Юрий Григорьев, Ренита Григорьева. СССР, 1990 год

«Братья Карамазовы». Режиссёр Юрий Мороз. Россия, 2008 год

«Братья Карамазовы». Режиссёр Юрий Мороз. Россия, 2008 год

«Братья Карамазовы». Режиссёр Ричард Брукс. США, 1958 год

«Братья Карамазовы». Режиссёр Иван Пырьев. СССР, 1968 год

«Братья Карамазовы». Режиссёр Иван Пырьев. СССР, 1968 год

«Мальчики». Режиссёры Юрий Григорьев, Ренита Григорьева. СССР, 1990 год

«Мальчики». Режиссёры Юрий Григорьев, Ренита Григорьева. СССР, 1990 год

«Братья Карамазовы». Режиссёр Юрий Мороз. Россия, 2008 год

«Братья Карамазовы». Режиссёр Юрий Мороз. Россия, 2008 год

Есть ли у героев романа реальные прототипы?

Почти у всех. Брат писателя Андрей Достоевский в воспоминаниях рассказывает, что в деревне их отца жила «дурочка Аграфена», которая «претерпела над собою насилие и сделалась матерью ребёнка»   Воспоминания Андрея Михайловича Достоевского. Л.: Изд. писателей в Ленинграде, 1930. С. 63., — прототип Лизаветы Смердящей. Анна Достоевская свидетельствует, что отдельные черты Ивана Карамазова взяты писателем от философа Владимира Соловьёва — его учение о всеединстве, о государстве-церкви, о божественном предопределении истории резюмируется в романе устами Ивана Карамазова (устно опровергающего этот комплекс идей, в написанной им статье о церковном суде парадоксальным образом поддерживающего). Соловьёв обличал безбожную западную цивилизацию и верил, что «великое историческое призвание России… есть призвание религиозное». В начале 1878 года Достоевский посещал в Петербурге его лекции «О Богочеловечестве» и подружился с ним, — по словам жены писателя, их отношения напоминали отношения старца Зосимы и Алёши Карамазова. 

Но важнейший прототип, которому обязаны своим появлением «Братья Карамазовы», — товарищ Достоевского по омскому острогу, отставной подпоручик Дмитрий Ильинский, за отцеубийство приговорённый к двадцати годам каторжных работ. О нём писатель рассказывает в «Записках из Мёртвого дома» (1860): 

Он был из дворян, служил и был у своего шестидесятилетнего отца чем-то вроде блудного сына. Поведения он был совершенно беспутного, ввязался в долги. Отец ограничивал его, уговаривал; но у отца был дом, был хутор, подозревались деньги, и — сын убил его, жаждая наследства. Преступление было разыскано только через месяц. Сам убийца подал объявление в полицию, что отец его исчез неизвестно куда. Весь этот месяц он провёл самым развратным образом. <…> Он не сознался; был лишён дворянства, чина и сослан в работу на двадцать лет. <...> Факты были до того ясны, что невозможно было не верить. 

Несмотря на то что все улики и общественное мнение указывали на виновность Ильинского, сам он в преступлении не сознался, и Достоевский «не верил этому преступлению» по психологическим причинам. Как сообщал писатель во второй части «Записок из Мёртвого дома» (1861), позднее невиновность Ильинского действительно «была обнаружена по суду, официально», и писатель никак не мог выбросить из головы эту историю жизни, смолоду загубленной таким ужасным образом. В 1874 году Достоевский набросал план произведения «Драма. В Тобольске...» о мнимом отцеубийце, осуждённом без вины, и его младшем брате (который и оказался настоящим преступником); развитие своё она получила в истории Дмитрия Карамазова. Туда же, вероятно, перекочевали некоторые подробности следственного дела Ильинского — исследователи отмечают, что велось оно «крайне при­страстно. Показания, свидетельствующие против обвиняемого, принимались следователем на веру и в дальнейшем фигурировали как неопровержимые факты; все же показания Дмитрия внушали следствию сомнения»   Якубович И. Д. «Братья Карамазовы» и следственное дело Д. Н. Ильинского // Достоевский. Материалы и исследования / Под ред. Г. М. Фридлендера. Т. 2. Л.: Наука, 1976.. Считается также, что определённые черты Дмитрия — любовь к кутежам, цыганам, бурные увлечения женщинами в сочетании с высокими романтическими порывами — были списаны с критика Аполлона Григорьева Аполлон Александрович Григорьев (1822–1864) — поэт, литературный критик, переводчик. С 1845 года начал заниматься литературой: выпустил книгу стихов, переводил Шекспира и Байрона, писал литературные обзоры для «Отечественных записок». С конца 1950-х годов Григорьев писал для «Москвитянина» и возглавлял кружок его молодых авторов. После закрытия журнала работал в «Библиотеке для чтения», «Русском слове», «Времени». Из-за алкогольной зависимости Григорьев постепенно растерял влияние и практически перестал печататься., с которым Достоевский близко сошёлся в 1860-е годы.

Владимир Соловьёв. Отдельные черты Ивана Карамазова взяты Достоевским от философа Владимира Соловьёва
Дмитрий Каракозов, совершивший покушение на Александра II. Один из возможных прототипов Алёши Карамазова
Амвросий Оптинский. Один из прототипов старца Зосимы

Кто убил старика Карамазова?

Ответ на этот вопрос распадается на две части: на ком лежит грех, то есть вина духовная, и кто преступник — то есть кто виноват фактически. Из текста следует, что убийца — Смердяков (у нас есть его прямое признание, психологический мотив и, наконец, самоубийство), а вдохновителем его выступил Иван. Более того, в письме к читательнице (до окончания журнальной публикации романа) Достоевский отвечает совершенно однозначно: «Старика Карамазова убил слуга Смердяков. Все подробности будут выяснены в дальнейшем ходе романа. Иван Фёдорович участвовал в убийстве лишь косвенно и отдалённо, единственно тем, что удержался (с намерением) образумить Смердякова... <...> Дмитрий Фёдорович в убийстве отца совсем невинен»  10   Из письма к читательнице от 8 ноября 1879 года. Кийко Е. И. Примечания // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: в 30 т. / Под ред. Г. М. Фридлендера. Т. 15. Л.: Наука, 1976..

Однако в самом романе писатель отчего-то счёл нужным оставить на этот счёт некоторую неясность и простор для домыслов — знаменитое отточие в описании ночной сцены, где Дмитрий перелезает через ограду в сад, ожидая найти у отца Грушеньку:

Страшная, неистовая злоба закипела вдруг в сердце Мити: «Вот он, его соперник, его мучитель, мучитель его жизни!» <…> Личное омерзение нарастало нестерпимо. Митя уже не помнил себя и вдруг выхватил медный пестик из кармана...

............................................................

Бог, как сам Митя говорил потом, сторожил меня тогда: как раз в то самое время проснулся на одре своём больной Григорий Васильевич. 

Не «сторожил его», а «сторожил меня»: здесь звучит, по выражению Михаила Бахтина, чужое слово — рассказчик не говорит нам прямо, что Митя невиновен, а лишь цитирует его позднейшее показание. Как замечает в лекции о «Карамазовых» Владимир Набоков, Достоевский не только по всем правилам уголовного романа «осторожно подготавливает в читательском сознании необходимый ему портрет предполагаемого убийцы — Дмитрия», но и самая фраза о Боге, который «сторожил» Митю, «вместо того чтобы означать, как могло показаться вначале, будто ангел-хранитель вовремя остановил его на пути к преступлению, может также значить лишь то, что Бог разбудил старого слугу, чтобы тот смог увидеть и опознать удирающего убийцу». 

Дмитрий утверждает, что невиновен (и ему сразу безоговорочно верит Грушенька, а вслед за ней и читатель), но абсолютно не верит и в виновность Смердякова, считая лакея слишком трусливым для такого предприятия: 

Это болезненная курица в падучей болезни, со слабым умом и которую прибьёт восьмилетний мальчишка. Разве это натура? Не Смердяков, господа, да и денег не любит, подарков от меня вовсе не брал... Да и за что ему убивать старика? Ведь он, может быть, сын его, побочный сын, знаете вы это?

Набоков отмечает и другую нестыковку: по признанию Смердякова, старика он убил пепельницей. Стремясь спасти Дмитрия, об этой важной улике Иван тем не менее на суде не упоминает ни разу, а ведь она могла бы разрешить все сомнения: «Надо было лишь осмотреть её как следует, установить, есть ли на ней следы крови, и сравнить её форму с очертаниями смертельной раны убитого».

Нужно заметить, что происхождение Смердякова могло бы, наоборот, стать серьёзнейшим мотивом. Старик Карамазов обидел всех своих детей: Дмитрия обокрал (остальных тоже, но их это не заботит), мать Алёши и Ивана свёл в могилу (но о матери вспоминает — и её напоминает — только Алёша), всех бросил на чужих людей, соперничает с Дмитрием за Грушеньку. Но все эти вины несравнимы с его виной перед последним, незаконным его сыном Смердяковым, чью мать он изнасиловал, а самого его не признал и сделал лакеем. Зато у Ивана нет никаких причин убивать отца. И всё же он виноват по суду совести — это не случайно.

Времени Бог мало дал, всего во дню определил только двадцать четыре часа, так что некогда и выспаться, не только покаяться

Фёдор Достоевский

Планируя в 1878 году произведение по мотивам истории братьев Ильинских («Драма. В Тобольске...»), Достоевский отметил в записной книжке: «Справиться, жена осуждённого в ка­торгу тотчас ли может выйти замуж за другого?» По замыслу драмы, невеста старшего из двух братьев, несправедливо осуждённого по обвинению в отцеубийстве, выходит замуж за младшего брата, который и оказывается настоящим убийцей; годы спустя младший брат раскаивается, признаётся в совершённом преступлении и просит оправданного старшего «быть отцом его детей» (коллизия с невестой вошла в роман в модифицированном виде — как история влюблённости Ивана Карамазова в Катерину Ивановну). В черновиках «Братьев Карамазовых» Иван Фёдорович не раз называется «Учёным» или «Убийцей». Таким образом, можно предположить, что первоначально Достоевский намеревался воспроизвести историю братьев Ильинских более последовательно, сделав убийцей Ивана; видимо, передумав, писатель ввёл в текст четвёртого «брата Карамазова» — Смердякова, фактического исполнителя преступления, которого Иван только «научил убить».

Как замечает литературовед Гурий Щенников: «Нравственная правда в заключительной книге романа по-настоящему проявляется лишь в позиции Дмитрия Карамазова, в том, что он — вопреки выводу адвоката: «убил, но не виновен» — отстаивает прямо противоположную мысль: «Не убил, но виновен». Митино самоосуждение утверждает приоритет не права, а правды, как понимал её Достоевский, — неумолимой жажды религиозного преображения, живущей в русском народе, которая выведет его на путь национального спасения»  11   Щенников Г. К. Мысль национальная в романе «Братья Карамазовы» и функции повествования в сценах двух судов // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 14. СПб.: Наука, 1997.. В свою очередь, философ и богослов Сергей Булгаков полагает, что хотя сам Иван мучится мыслью, что он есть нравственный виновник убийства, однако это скорее проявление подступающего безумия, чем реальное положение дел, и автор оправдывает его устами Алёши — которого, по мнению философа, можно счесть таким же попустителем, как и Ивана  12   Булгаков С. Н. Иван Карамазов (в романе Достоевского «Братья Карамазовы») как философский тип // Властитель дум. Ф. М. Достоевский в русской критике конца XIX — начала XX века. СПб.: Худ. лит., 1997.. Как бы то ни было, странная неопределённость автора в вопросе, кого из героев назначить убийцей, объясняется тем, что возложить вину на одного конкретного героя значило бы свести теодицею Теодицея, буквально «оправдание Бога», — философские попытки объяснить существование зла в мире, созданном Богом. Термин ввёл в XVIII веке немецкий философ Готфрид Лейбниц, объяснявший зло как необходимую ступень разнообразия в гармоничном мире.к детективу.

Илья Глазунов. Смердяков. Иллюстрация к роману «Братья Карамазовы». 1982 год
Илья Глазунов. Фёдор Павлович Карамазов. Иллюстрация к роману «Братья Карамазовы». 1982 год
Илья Глазунов. Дмитрий Карамазов. Иллюстрация к роману «Братья Карамазовы». 1982 год

Правда ли, что Алёша Карамазов — революционер?

«Братья Карамазовы» поначалу задумывались как первая часть дилогии, которую должны были составить два романа, «Атеист» и «Житие великого грешника». В авторском предисловии главным героем книги недвусмысленно назван Алёша, однако из всех героев именно он совершенно неубедительный грешник, а вернее было бы сказать, что прямо праведник. Более того: и главным героем можно назвать его разве что с большой натяжкой, ведь основные нравственные испытания и сюжетные коллизии приходятся на долю его брата Дмитрия. 

В следующей, ненаписанной части эпопеи действие должно было развиваться двадцать лет спустя: Дмитрий возвратился бы с каторги, а Алёша, вышедший из монастыря по завещанию старца Зосимы, пережил бы мирские испытания и драму с Лизой Хохлаковой — и, как считают многие исследователи, ещё не такие метаморфозы. Леонид Гроссман Леонид Петрович Гроссман (1888–1965) — литературовед, писатель. Преподавал в Московском литературно-художественном институте им. Брюсова, работал в Госиздате и Государственной Академии художественных наук. Автор биографий Пушкина и Достоевского для серии «ЖЗЛ»., в частности, предполагает  13   Гроссман Л. П. Достоевский. М.: Молодая гвардия, 1962., что в Алёшином лице Достоевский собирался написать «жертвенный образ революционера-мученика». Пройдя в своём поиске истины через увлечение религией, он ищет нового поля полезной деятельности и нового подвига: «Его увлекает идея цареубийства как возбуждения всенародного восстания, в котором потонут все бедствия страны. Созерцательный инок становится активнейшим политическим деятелем. Он принимает участие в одном из покушений на Александра II. Он всходит на эшафот. Главный герой эпопеи о современной России раскрывает трагедию целой эпохи с её обречённой властью и жертвенным молодым поколением».

Эта теория согласуется с замечанием самого Достоевского, что религия не была исключительным призванием его героя: «Алёша был вовсе не фанатик, и, по-моему по крайней мере, даже и не мистик вовсе. Заранее скажу моё полное мнение: был он просто ранний человеколюбец, и если ударился на монастырскую дорогу, то потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему, так сказать, идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви души его». В общественной атмосфере конца 1870-х годов идеалы самых искренних и пылких людей лежали совсем на другой дороге, и Достоевский это понимал, хотя и не одобрял.

Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться

Фёдор Достоевский

Издатель Алексей Суворин вспоминает  14   Суворин А. С. Дневник. Пг.: Изд-во Л. Д. Френкеля, 1923., как зашёл к Достоевскому 20 февраля 1880 года, в день покушения народовольца Ипполита Млодецкого на временного генерал-губернатора Санкт-Петербурга князя Лорис-Меликова. Писатель, только что оправившийся от очередного припадка, набивал за столом папиросы — о покушении ни он, ни Суворин ещё не знали, однако разговор скоро перешёл на политические преступления вообще и на взрыв в Зимнем дворце в особенности. Достоевского особенно занимало отношение общества к подобным преступлениям: «Общество как будто сочувствовало им или, ближе к истине, не знало хорошенько, как к ним относиться». Достоевский сказал, что, узнай он заблаговременно о готовящемся взрыве в Зимнем дворце Покушение движения «Народная воля» на императора Александра II: 5 февраля 1880 года народовольцы взорвали бомбу в подвале императорского дворца. В результате взрыва в нижнем этаже дворца погибли 11 военнослужащих нижних чинов лейб-гвардии Финляндского полка, нёсших в тот день караул во дворце. Ещё 56 человек были ранены. Александр II не пострадал., он тем не менее не пошёл бы доносить, хотя это ужас и преступление: «Мне бы либералы не простили. Они измучили бы меня, довели бы до отчаяния. Разве это нормально? У нас всё ненормально, оттого всё это происходит, и никто не знает, как ему поступить не только в самых трудных обстоятельствах, но и в самых простых». Ответом на подобные размышления, как свидетельствует дальше Суворин, и должен был бы стать роман, «где героем будет Алёша Карамазов. Он хотел его провести через монастырь и сделать революционером. Он совершил бы политическое преступление. Его бы казнили. Он искал бы правду и в этих поисках, естественно, стал бы революционером...» 

Неделю спустя великий князь Константин Константинович Константин Константинович Романов (1858–1915) — великий князь, генерал-адъютант, участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. С 1889 года — президент Императорской Санкт-Петербургской академии наук, с 1910 года — генерал-инспектор военно-учебных заведений. Автор множества стихов и романсов, а также переводов Шиллера, Гёте и Шекспира. Публиковался под поэтическим псевдонимом К. Р. Творчество Константина Константиновича высоко ценили композитор Пётр Чайковский и поэт Афанасий Фет — последний даже позволял К. Р. редактировать свои стихи.записал в дневнике, что Достоевский ходил смотреть на казнь Млодецкого; и если самому князю «было бы отвратительно сделаться свидетелем такого бесчеловечного дела», то небрезгливость писателя объяснялась его интересом ко всему, «что касается человека, всем положениям его жизни, радости и муки». Далее К. Р. предполагает, что Достоевским могло двигать и желание вновь пережить опыт собственной несостоявшейся казни, но в свете приведённых выше свидетельств можно предположить, что писатель собирал материал для романа  15   Дневник великого князя Константина Константиновича (К. Р.). 1911–1915. М.: ПРОЗАиК, 2013..

Александр Алексеев. Литография к роману «Братья Карамазовы». 1929 год

Александр Алексеев. Литография к роману «Братья Карамазовы». 1929 год

Почему в романе так много детей?

Детские образы играют в «Братьях Карамазовых» важнейшую символическую роль. Так, Иван Карамазов «возвращает билет» на вход в Царство Божие, в гармонию, купленную ценой детских слёз. Дмитрий переживает духовное возрождение, увидев сон про погорелую деревню и исхудавшую крестьянку с плачущим младенцем на руках: «Почему это стоят погорелые матери, почему бедны люди, почему бедно дитё, почему голая степь, почему они не обнимаются, не целуются, почему не поют песен радостных, почему они почернели так от чёрной беды, почему не накормят дитё?» — вопрошает Митя, причём вопрос его, как и у Ивана, относится, конечно, не к несправедливости социального устройства, а ко всему миропорядку: он безвинно идёт на каторгу, как Христос на крест, чтобы искупить своим страданием сбой в мироздании. 

Однако не менее важны в романе и реальные дети — в первую очередь гимназист Коля Красоткин.

На главе «Мальчики», при всём её трагическом содержании (смерти Илюшечки Снегирёва), читатель получает передышку после предыдущих «исступлённых» глав: нас как будто перемещают в пласт реальности, от кипения фантастических идей к живым людям. Красоткин — персонаж комичный и симпатичный одновременно. Он, скажем, любит задирать прохожих мужиков и рыночных торговок — как сказали бы мы сегодня, троллить:

— Здравствуй, Наташа, — крикнул он одной из торговок под навесом.

— Какая я тебе Наташа, я Марья, — крикливо ответила торговка, далеко ещё не старая женщина.

— Это хорошо, что Марья, прощай.

— Ах ты пострелёнок, от земли не видать, а туда же!

— Некогда, некогда мне с тобой, в будущее воскресенье расскажешь, — замахал руками Коля, точно она к нему приставала, а не он к ней.

При этом Колю занимают серьёзные материи, с которыми он знаком с чужих слов. Он «учит и развивает» Илюшечку («Я имел в виду вышколить характер, выравнять, создать человека») так же, как самого его «развивает» Ракитин, набивая его голову пустыми фразами. Он фактически повторяет идеи Ивана Карамазова, только в бесконечно сниженном и пародийном виде: «Можно ведь и не веруя в Бога любить человечество, как вы думаете? Вольтер же не веровал в Бога, а любил человечество? <...> Я социалист, Карамазов, я неисправимый социалист», — и, главное, сходится с автором поэмы о Великом инквизиторе в трактовке образа Христа: «Это была вполне гуманная личность, и живи он в наше время, он бы прямо примкнул к революционерам и, может быть, играл бы видную роль... Это даже непременно».

К Коле Красоткину восходит, вероятно, неизменный образ русской юмористики страшных пореволюционных годов — все эти до времени повзрослевшие дети, как, например, маленькая розовая девочка из фельетона Аркадия Аверченко с говорящим названием «Трава, примятая сапогом»: 

Она потёрлась порозовевшей от ходьбы щёчкой о шершавую материю моего пиджака и, глядя остановившимися глазами на невозмутимую гладь реки, спросила:

— Скажи, неужели Ватикан никак не реагирует на эксцессы большевиков?

Коля мнителен, как большинство подростков, и здесь видится сниженное и забавное отражение болезненной, до уничижения доходящей гордости многих героев Достоевского: ведь и старик Карамазов строил из себя шута «от мнительности». У тринадцатилетнего мальчика эта черта, конечно, забавна: 

Про меня, например, есть клевета, что я на прошлой неделе с приготовительными в разбойники играл. То, что я играл, — это действительность, но что я для себя играл, для доставления себе самому удовольствия, то это решительно клевета. Я имею основание думать, что до вас это дошло, но я не для себя играл, а для детворы играл… 

Но в его комичной гордости, от которой он готов «уничтожить весь порядок вещей» при мысли, что весь мир над ним смеётся, уже просвечивает совсем не забавная душевная болезнь Лизы Хохлаковой (всего годом старше Коли!), которая признаётся Алёше, что ей хочется «беспорядка» и чтобы «нигде ничего не осталось», наделать «ужасно много зла», чтобы все показывали на неё пальцами (и фантазирует о том, как она распяла бы маленького мальчика и смотрела на его агонию, поедая ананасный компот). «Желторотым мальчиком» оказывается в лучшую свою минуту и Иван Карамазов, который — «разуверься в порядке вещей, убедись даже, что всё, напротив, беспорядочный, проклятый и, может быть, бесовский хаос» — способен радоваться «клейким листочкам». Дети — воплощение невинной человеческой природы, которую на наших глазах искажают вредные умствования.

«Мальчики» из романа должны были, предположительно, стать героями второй, ненаписанной части эпопеи, где они появились бы уже взрослыми людьми — но не искорёженными, как Иван Карамазов, а уцелевшими духовно благодаря своевременной встрече с Алёшей. Коля Красоткин, носящий в себе в зачатке все соблазны взрослых героев романа, в конце его мечтает «принести себя в жертву за правду», «умереть за всё человечество» — на Илюшиной могиле Алёша напутствует двенадцать гимназистов, как двенадцать апостолов, на жизнь, полную деятельной христианской любви. Как писал Достоевский Николаю Любимову, своим романом он хотел заставить общество сознаться, «что чистый, идеальный христианин — дело не отвлечённое, а образно реальное, возможное, воочию предстоящее и что христианство есть единственное убежище Русской Земли ото всех её зол». Таким образом, Достоевский рисует собственную социальную утопию, противопоставленную антиутопии Великого инквизитора, как отмечал Бердяев, вскоре воплотившейся в русской революции.

Иван Крамской. Христос в пустыне. 1872 год. Государственная Третьяковская галерея
Дом мещанки Агриппины Меньшовой, которая стала прототипом Грушеньки. Старая Русса
Илья Глазунов. Грушенька. Иллюстрация к роману «Братья Карамазовы». 1982 год

Братья Карамазовы — разные грани одного сознания?

Достоевского не раз упрекали в неестественности создаваемых им положений и нереалистичности героев. Его романы кишат героями-двойниками, ведущими между собою споры или вторящими друг другу как эхо: не живыми, правдоподобными людьми, а экзальтированными «говорящими головами» — проводниками авторских идей. «Братья Карамазовы» не исключение. Например, «новый человек» Ракитин, пародийный либерал и прогрессист, отравляет неокрепший разум Коли Красоткина так же, как Иван растлевает ум Смердякова. Ещё более сниженный двойник Ивана — Смердяков, презирающий русский народ за глупость и в карикатурном виде почитающий западную культуру. 

Особенное место в этой игре отражений занимает, однако, Алёша Карамазов. 

С его фигурой связано два парадокса. Первый состоит в том, что формально он — главный герой, но на практике его роль чисто посредническая: собственная его история — потрясение от «провонявшего» старца Зосимы и роман с Лизой Хохлаковой — занимает в событийной канве мало места. Зато его ушами мы слышим Митину «исповедь горячего сердца», «надрыв» штабс-капитана Снегирёва, «Легенду о Великом инквизиторе», сочинённую Иваном, поучения старца. Ему Грушенька рассказывает притчу о луковке, превращаясь на его глазах в кающуюся Марию Магдалину, притом что сам он остаётся бездеятелен и почти безгласен. 

Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой

Фёдор Достоевский

Второй парадокс состоит в том, что Алёша назван Достоевским «великим грешником», хотя ничто в нём не заслуживает такой аттестации. Да и «чудаком», как характеризует его автор в предисловии, его — на фоне его беснующихся родственников — назвать трудно. И хотя «Братья Карамазовы» — только первая часть неосуществлённой дилогии, но и во второй, если верить свидетельствам жены и друзей писателя, ничто, совершённое Алёшей, не шло бы в сравнение с выходками его родственников. Однако если посмотреть на роман не как на произведение реалистическое, а как на своеобразную мистерию, в которой разные страсти человеческие оказываются олицетворены, всё встаёт на свои места.

В черновике письма к редактору Достоевский писал о своих героях: «Совокупите все эти 4 характера — и вы получите, хоть уменьшенное в 1000-ю долю, изображение нашей современной действительности, нашей современной интеллигентной России».

Исследователь Константин Мочульский Константин Васильевич Мочульский (1892–1948) — литературовед. Преподавал литературу в Петроградском и Новороссийском университетах. С 1919 года в эмиграции — был профессором Софийского университета, Сорбонны, Свято-Сергиевского богословского православного института. Сотрудничал с эмигрантскими изданиями «Русская мысль», «Современные записки», «Последние новости». Автор важной монографии о Достоевском. полагает  16   Мочульский К.: Достоевский. Жизнь и творчество. Глава 23. «Братья Карамазовы», что «Братья Карамазовы» — синтез творчества Достоевского и его исповедь, причём Дмитрий, Иван и Алёша воплощают три этапа духовного пути самого писателя: пылкий Дмитрий, декламирующий «Гимн к радости», воплощает романтический период жизни автора и воспоминание о годах каторги, Иван — «эпоху дружбы с Белинским и увлечения атеистическим социализмом», Алёша же — символический образ писателя в последние годы жизни, после духовного перерождения:

Писатель изображает трёх братьев как духовное единство. Это — соборная личность в тройственной своей структуре: начало разума воплощается в Иване: он логик и рационалист, прирождённый скептик и отрицатель; начало чувства представлено Дмитрием: в нём «сладострастье насекомых» и вдохновение эроса; начало воли, осуществляющей себя в деятельной любви как идеал, намечено в Алёше. Братья связаны между собой узами крови, вырастают из одного родового корня: биологическая данность — карамазовская стихия — показана в отце Фёдоре Павловиче. Всякая человеческая личность несёт в себе роковое раздвоение: у законных братьев Карамазовых есть незаконный брат Смердяков: он их воплощённый соблазн и олицетворённый грех.

Смердяков — орудие своих старших братьев, сознательно или несознательно желавших смерти отца (как приземлённо, но справедливо отмечает исследователь Николай Караменов, и Алексей, и Иван были предупреждены о готовящемся преступлении и не предотвратили его, и что, кроме того, оба они выиграли от смерти отца, поделив наследство, на которое каторжник Дмитрий претендовать не сможет)  17   Караменов Н. Волшебные дары Смердякова // Новый берег. 2016. № 52.. Они толкнули Смердякова на преступление: один — своей разлагающей мыслью, другой — разрушительной страстью, третий — бездействием. В определённом смысле историю четырёх братьев можно прочитать как борьбу, происходящую в одном сознании, где Дмитрий — инстинкты, Иван — разум, Алексей — сердце, а Смердяков — что-то вроде подсознания. Михаил Бахтин, анализирующий «Братьев Карамазовых» совсем в другой логике, тем не менее пишет, что в диалогах со Смердяковым Иван постепенно с ужасом осознаёт собственные вытесненные мысли: «Смердяков и овладевает постепенно тем голосом Ивана, который тот сам от себя скрывает. Смердяков может управлять этим голосом именно потому, что сознание Ивана в эту сторону не глядит и не хочет глядеть. Он добивается наконец от Ивана нужного ему дела и слова» — и с удовлетворением резюмирует: «…С умным человеком и поговорить любопытно».

В результате этой борьбы инстинкты обузданы (Митя идёт на каторгу), бездушный разум посрамлён (Иван сходит с ума), грех повержен (Смердяков накладывает на себя руки), а богочеловек Достоевского, преодолевший свои скверные стороны и влекомый сердцем, в Алёшином лице идёт через искушения к праведности.

Оптина пустынь. Вид сверху на скит Иоанна Предтечи. Гравюра 1881 года

Что такое карамазовщина?

«Карамазовщина» всеми героями романа воспринимается в первую очередь как сладострастие. Манифест карамазовщины — монолог Фёдора Павловича, обращённый к сыновьям: «Деточки, поросяточки вы маленькие, для меня даже во всю мою жизнь не было безобразной женщины, вот моё правило! <…> По моему правилу, во всякой женщине можно найти чрезвычайно, чёрт возьми, интересное, чего ни у которой другой не найдёшь — только надобно уметь находить, вот где штука! Это талант! Для меня мовешек От французского слова mauvais — «дурной». Здесь — девушка малопривлекательной наружности.не существовало…» Однако это, похоже, только одна из форм проявления карамазовщины: как ни отвратителен Фёдор Павлович своим сыновьям в этот момент, у всех у них в жилах течёт его кровь, а значит, карамазовщина — явление как минимум неоднозначное. Литературовед Гурий Щенников определил  18   Щенников Г. К. Сатира и трагедия как жанровые составные русского классического романа: «Господа Головлёвы», «Братья Карамазовы» // Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»: современное состояние изучения. М.: Наука, 2007.её как огромную витальную силу, которая у Фёдора Павловича проявляется в старческой чувственности, у Дмитрия — в бурных страстях; не до конца понятно, на что намекает Алёша, признаваясь: «И я Карамазов», но характер его по замыслу в романе ещё вполне не раскрыт; Иван сублимирует ту же витальность в чрезмерно интенсивной интеллектуальной деятельности.

Лев Карсавин Лев Платонович Карсавин (1882–1952) — религиозный философ и историк-медиевист. Преподавал в Петербургском университете, Императорском Санкт-Петербургском историко-филологическим институте и на Бестужевских курсах. Был одним из членов-учредителей Вольной философской ассоциации — общественной организации петербургских интеллигентов, лояльных к Октябрьской революции, но полагавших, что вместе с ней необходима и революция духовная. В 1922 году был выслан из России на «философском пароходе», затем жил во Франции и Литве. В своих философских работах развивал идеи философии всеединства Владимира Соловьёва применительно к проблеме личности, методологии истории, гносеологии и этике, стремясь к созданию целостной системы христианского мировоззрения.объясняет в статье с говорящим названием «Фёдор Павлович Карамазов как идеолог любви»  19   Карсавин Л. П. Noctes Petropolitanae. Пб.: 15 гос. типография (бывш. Голике и Вильборг), 1922., что, как бы ни был отвратителен в своём сладострастии старик Карамазов, не гнушающийся изнасиловать нищую дурочку, у него есть дар видеть то, чего не видят другие: индивидуальность всякого творения. Его садистическое увлечение матерью Ивана и Алёши предполагает способность остро чувствовать её невинность: «Сама жажда осквернить понятна лишь на почве острого ощущения того, что оскверняется. И восприятие чистоты (т. е. сама чистота) должно было находиться в сознании Фёдора Павловича, в известном отношении быть им самим » 20   Карсавин Л. П. Noctes Petropolitanae. Пб.: 15 гос. типография (бывш. Голике и Вильборг), 1922.. Он попирает нечто лучшее и святое, влекущее его к себе и любимое. 

Совершенно по отцовским стопам идёт, на первый взгляд, Митя, всегда любивший «глухие и тёмные закоулочки», «самородки в грязи»: «…Любил разврат, любил и срам разврата. Любил жестокость. Разве я не клоп, не злое насекомое? сказано — Карамазов!» Ракитин говорит о нём: «Пусть он и честный человек, Митенька-то, но сладострастник. Вот его определение и вся внутренняя суть». Однако Ракитин — материалист, полагающий, что человечество можно любить и без Бога, а хлопотать человеколюбцу следует отнюдь не о «философиях», а о расширении гражданских прав и о том, «чтобы цена на говядину не возвысилась». Противопоставляя практическую заботу о человечестве сладострастию, он не имеет представления о красоте. Митя же восприимчив к красоте — и «земляная карамазовская сила» в нём благодаря этому преображается в восторг и высшую любовь. Митино интуитивное постижение «благой природы», дающей жизнь и радость и по существу своему безгрешной, выражается через шиллеровский «Гимн к радости», который он поёт из глубины позора: 

Пусть я проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую облекается Бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед за чёртом, но я всё-таки и Твой сын. Господи, и люблю Тебя и ощущаю радость, без которой нельзя миру стоять и быть.

Антонович, издеваясь над неестественностью характеров у Достоевского, точно замечает, что Митя, при всём своём дебоширстве и неоконченном гимназическом курсе, «был замечательным религиозным философом и мистиком, и многие его суждения буквально были согласны с поучениями старца Зосимы» (как язвительно добавляет критик, его «излияния были до того беспорядочны и дики, до того бурны и энтузиастичны, что автор заставлял его в это время попивать коньячок, чтобы излияния казались естественнее»). Переживания Мити и впрямь очень напоминают поучение старца Зосимы, призывавшего: «Люби повергаться на землю и лобызать её. Землю целуй и неустанно, ненасытимо люби, всех люби, всё люби, ищи восторга и исступления сего. Омочи землю слезами радости твоея и люби сии слёзы твои. Исступления же сего не стыдись, дорожи им, ибо есть дар Божий, великий, да и не многим даётся, а избранным». Завет старца буквально выполняет Алёша в главе «Кана Галилейская», где он, преодолев духовный кризис, исступлённо целует землю. Параллелью к этой сцене звучит мечта Ивана о поездке в Европу: «Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними». Как заметил Сергей Булгаков, «вся европейская культура, которую он так умеет ценить и чтить, в настоящем представляется ему дорогим покойником». По Достоевскому, мысль, не одухотворённая страстью и радостью жизни, мертва. Однако и у Ивана, бесплотного софиста, чисто карамазовская «исступлённая и неприличная, может быть» жажда жизни, которую не может победить никакое отчаяние, становится путём спасения вопреки логике: «Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек…»

Единственный отпрыск старика Карамазова, не унаследовавший этой «земляной силы», — презирающий женщин Смердяков со своим «скопческим сухим лицом». 

И великому грешнику Фёдору Карамазову великий праведник старец Зосима даёт лишь один совет: «Не стыдитесь столь самого себя, ибо от сего лишь всё и выходит», с чем тот соглашается: «От мнительности одной и буяню». Парадоксальным образом, хотя карамазовская витальность становится причиной многих бед, только она и может, по Достоевскому, спасти человека — она прекрасна и естественна, если не искажена играми холодного ума. 

список литературы

  • Антонович М. А. Избранные статьи. Философия. Критика. Полемика. Л.: Худ. лит., 1938.
  • Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Советский писатель, 1963.
  • Булгаков С. Н. Иван Карамазов (в романе Достоевского «Братья Карамазовы») как философский тип // Властитель дум. Ф. М. Достоевский в русской критике конца XIX — начала XX века. СПб.: Худ. лит., 1997.
  • Ветловская В. Е. Поэтика романа «Братья Карамазовы». Л.: Наука, 1977.
  • Воспоминания Андрея Михайловича Достоевского. Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, 1930.
  • Градовский А. Д. Мечты и действительность (По поводу речи Ф. М. Достоевского) // Голос. 1880. 25 июня. № 174. С. 1–2.
  • Гроссман Л. П. Достоевский. М.: Молодая гвардия, 1962.
  • Гроссман Л. П. Поэтика Достоевского. М.: ГАХН, 1925.
  • Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому. Материалы, библиография и комментарии. М.; Пг.: ГИЗ, 1922.
  • Дневник великого князя Константина Константиновича (К. Р.). 1911–1915. М.: ПРОЗАиК, 2013.
  • Долинин А. С. Последние романы Достоевского. Как создавались «Подросток» и «Братья Карамазовы». М.; Л.: Советский писатель, 1963.
  • Достоевская А. Г. Воспоминания о Ф. М. Достоевском / Подг. текста, примеч. С. В. Белова, В. А. Туниманова. М.: Правда, 1987.
  • Достоевский Ф. М. Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского. СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1883.
  • Караменов Н. Волшебные дары Смердякова // Новый берег. 2016. № 52.
  • Карсавин Л. П. Noctes Petropolitanae. Пб.: 15 гос. типография (бывш. Голике и Вильборг), 1922.
  • Кийко Е. И. Достоевский и Гюго (Из истории создания «Братьев Карамазовых») // Достоевский. Материалы и исследования / Под ред. Г. М. Фридлендера. Т. 3. Л.: Наука, 1978. С. 166–172.
  • Кийко Е. И. Примечания // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: в 30 т. / Под ред. Г. М. Фридлендера. Т. 15. Л.: Наука, 1976. С. 411.
  • Лихачёв Д. С. В поисках выражения реального // Достоевский. Материалы и исследования / Под ред. Г. М. Фридлендера. Т. 1. Л.: Наука, 1974. С. 5–13.
  • Михайловский Н. К. Жестокий талант // Михайловский Н. К. Литературная критика: Статьи о русской литературе XIX—начала XX века /Сост., подг. текста, вступ. ст., комм. Б. Аверина. Л.: Худ. лит., 1989. С. 153–234.
  • Мочульский К. В. Достоевский. Жизнь и творчество. Париж: YMCA-Press, 1980.
  • Розанов В. В. Легенда о великом инквизиторе Ф. М. Достоевского. Опыт критического комментария. СПб.: Типо-литогр. и нотопеч. С. М. Николаева, 1894.
  • Суворин А. С. Дневник. Пг.: Изд-во Л. Д. Френкеля, 1923.
  • Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников: В 2 т. / Вступ. ст. Б. Рюрикова. М.: Худ. лит., 1964.
  • Фридлендер Г. М. Примечания // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: в 30 т. / Под ред. Г. М. Фридлендера. Т. 15. Л.: Наука, 1976. С. 399–410.
  • Щенников Г. К. Мысль национальная в романе «Братья Карамазовы» и функции повествования в сценах двух судов // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 14. СПб.: Наука, 1997. С. 164–170.
  • Щенников Г. К. Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» как явление национального самосознания. Челябинск: Металл, 1996.
  • Щенников Г. К. Сатира и трагедия как жанровые составные русского классического романа: «Господа Головлёвы», «Братья Карамазовы» // Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»: современное состояние изучения. М.: Наука, 2007. С. 687–694.
  • Якубович И. Д. «Братья Карамазовы» и следственное дело Д. Н. Ильинского // Достоевский. Материалы и исследования / Под ред. Г. М. Фридлендера. Т. 2. Л.: Наука, 1976. С. 119–124.

ссылки

текст

Журнальная публикация «Братьев Карамазовых»

Сканы из журнала «Русский вестник» на сайте, посвящённом Достоевскому.

видео

«Братья Карамазовы» Пырьева, Лаврова и Ульянова

Главная советская экранизация романа — трёхсерийный фильм, доснятый актёрами после смерти режиссёра.

текст

Достоевский и отцеубийство

Статья Зигмунда Фрейда, написанная под впечатлением от «Братьев Карамазовых».

текст

7 секретов «Братьев Карамазовых»

Анастасия Першкина о том, в каком году разворачивается действие романа, почему Смердяков мечтает открыть ресторан на Петровке и был ли у Мити шанс на оправдательный приговор.

текст

Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского

Книга Василия Розанова, с которой началось глубокое изучение «Братьев Карамазовых».

текст

Мог ли Алёша Карамазов стать цареубийцей?

Филолог Татьяна Касаткина отвечает на вопрос о революционном будущем младшего Карамазова.

текст

Воля против генов: можно ли унаследовать «карамазовщину»

Филолог Риккардо Николози о биологическом обосновании пороков Фёдора Павловича Карамазова: глава из книги «Вырождение».

Фёдор Достоевский

Братья Карамазовы

читать на букмейте

Книги на «Полке»

Варлам Шаламов
Колымские рассказы
Николай Гоголь
Нос
Фёдор Достоевский
Братья Карамазовы
Александр Пушкин
Повести Белкина
Сергей Довлатов
Заповедник
Михаил Булгаков
Мастер и Маргарита
Велимир Хлебников
Зангези
Михаил Лермонтов
Герой нашего времени
Антон Чехов
В овраге
Анна Ахматова
Поэма без героя
Александр Пушкин
Евгений Онегин
Исаак Бабель
Конармия
Владимир Маяковский
Облако в штанах
Александр Пушкин
Пиковая дама
Венедикт Ерофеев
Москва — Петушки
Юрий Трифонов
Дом на набережной
Николай Карамзин
Бедная Лиза
Иван Гончаров
Обломов
Александр Солженицын
Один день Ивана Денисовича
Николай Гоголь
Ревизор
Николай Лесков
Очарованный странник
Владимир Набоков
Лолита
Николай Гоголь
Мёртвые души
Антон Чехов
Дама с собачкой
Лев Толстой
Детство. Отрочество. Юность
Фёдор Достоевский
Преступление и наказание
Александр Введенский
Ёлка у Ивановых
Фёдор Достоевский
Идиот
Лев Толстой
Севастопольские рассказы
Саша Соколов
Школа для дураков
Антон Чехов
Чайка

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera